Повторение ошибок

Одно было неудобство в новой квартире – она была далека от школы. Надо было переходить в новую школу, что ближе к дому, но мальчик наотрез отказался терять своих товарищей и уже появившуюся зазнобу, и теперь приходилось ездить в школу на автобусе, но это ему было даже интересно и необычно, он платил за проезд как взрослый самостоятельный человек и это придавало ему солидности в собственных глазах.

В своих снах он почему-то часто видел их старую квартиру с облезлыми обоями, которую они снимали долгое время и которая располагалась почти рядом со школой, в двух минутах ходьбы, и каким-то непостижимым образом эта старая развалина была связана с девочкой Наргиз, которая ему нравилась, она приходила в его сны без спросу, когда он не ждал, приходила даже не зная, что она его избранница, потому что в этом отношении тринадцатилетний Эльхан был крайне стеснительный, хотя с близкими друзьями он делился своими сердечными делами, чтобы облегчить свою душу. И это были такие грустные, такие прозрачные и призрачные сны, что он, проснувшись среди ночи, всем существом своим ощущал, что спит он в старой квартире и девочка Наргиз именно здесь рядом с ним, что что-то неуловимо-грустное оставил он в прежней квартире рядом со школой, и не хотелось избавляться от этого грустного, щемящего и хотелось, как сейчас держать девочку за руку, слышать её неотчетливый тихий, нежный лепет и молчать, молчать, чтобы не спугнуть тишину, такую тонкую, прозрачную, сонную, которой никогда не бывает наяву.

Впрочем, он часто влюблялся в разных девочек, то из своего класса, то из параллельного, влюбленности эти были романтические, и девочки-избранницы даже не догадывались, что их подстерегает платоническая любовь их ровесника, молчаливого, робкого вздыхателя, наделенного мощной фантазией.

Последняя, самая сильная и неожиданная любовь Эльхана была в седьмом классе: он влюбился в свою учительницу по литературе Сабину Сабировну. Это уже был явно шаг вперед, не какая-нибудь вам соплячка, девчонка-ровесница! Но этим новым объектом своей любви мальчик просто бредил, невозможно было понять и объяснить его чувство, которое он сам не мог понять и объяснить, он просто был безумно влюблен в свою учительницу, скрывал это свое чувство, как болезнь, но если мальчишки в школе говорили в её адрес что-то оскорбительное, грязно ругались, как обычно ругаются мальчики в таком возрасте, бравируя неприличными выражениями, Эльхан тут же, ничего не объясняя, бросался в драку, чтобы проучить мерзавца, очернявшего, клеветавшего на ничего не подозревавшую женщину, его любовь, его болезнь, его СС, как её называли в классе.

Уроки давались легко и вовсе не мешали чтению посторонних книг, как их называла мама, думая, что они могут отвлечь сына от основных занятий.

– Твой дядя приглашает нас в воскресенье к себе на дачу, – как то в начале лета, когда уже наступили летние каникулы, сообщил ему отец в присутствии матери. – Хочешь поехать?

Они оба выжидающе смотрели на него, будто от его ответа зависит, поедут они или не поедут на дачу к дяде.

– Там и бабушка будет, – прибавил отец как бы между прочим; он мог бы не говорить, потому что это само собой разумелось: ведь бабушка жила вместе с дядей Эльхана, своим старшим сыном, однако, было сказано, – Давно не виделись…

– Поедем, – обрадовался Эльхан. – Конечно, поедем!

– Вот и хорошо, – сказал отец и словно камень сняли у него с души, – А дача их недалеко от моря, в Шувелянах.

– Я знаю, – напомнил Эльхан. – Мы же были однажды, когда я был маленький, в первом классе, я помню…

– Вот и хорошо, – повторил отец. – Мама тоже поедет, – прибавил он.

Ничего не было удивительного, что он так сказал, но это было вроде бы само собой разумеющееся, но, тем не менее, он это сказал. Многое само собой разумеющееся теперь надо было озвучивать, учитывая все еще несколько натянутые отношения маленькой семьи мальчика с родственниками отца. Эльхан знал, конечно, что с того дня когда случилась для его семьи эта трагедия (которая, к счастью, благополучно закончилась, но стоила матери больших усилий, чтобы в то время выйти из депрессии, восстановить постепенно здоровье, и когда она наконец, окончательно пришла в себя, она в сердцах как когда-то её муж, наговорила свекрови не отдавая себе отчета, немало горьких, резких слов), понадобились годы, чтобы хрупкое равновесие в их прежних отношениях снова восстановилось. Но как бы то ни было, она избегала общества свекрови, тем более, когда собиралась вся их семья, с дочерями, с её деверем, и она чувствовала себя в их окружении неуютно, некомфортно.

Бабушка, окруженная своими домочадцами, сердечно обрадовалась приехавшему сыну с невесткой, как обрадовались и все родные мальчика, расцеловала Эльхана, сына и невестку, которых давно не видела; а внука её родственники передавали из рук в руки, целуя, обнимая, искренне радуясь, что видят его, засыпали вопросами о здоровье, о делах, на которые мальчик не успевал отвечать, догадываясь, однако, что ответы его никого не интересуют, главное – вот он, Эльхан, кого они давно не видели, старший внук главы рода, бабушки Марьям.

Когда садились за стол, бабушка, не выпуская внука, по которому искренне соскучилась, из объятий, провела рукой по его уже в меру, не наголо, как в раннем детстве, остриженной голове, на которой явственно выделялась большая шишка, и жалостливо, бездумно, не желая никого обидеть, произнесла:

– Ах, ты мой бедняжка! До чего же у него большая шишка на голове…

В эту минуту Эльхан заметил взгляд матери, хотя она моментально опустила глаза, притворившись, что что-то разглядывает на скатерти.

И ему стало неприятно, кольнуло в памяти и заставило задуматься. И он подумал, как подумала и его мать за столом: «Мало того, что из-за неё у меня такая уродливая голова, она еще напоминает об этом».

Конечно, не так конкретно он подумал, скорее почувствовал, таковы были его ощущения, реакция на слова бабушки, но мать мальчика подумала так вполне конкретно и по своему была права: в таком ранимом возрасте, в котором пребывал её сын, разве можно было напоминать ему о том, что он старался позабыть, как свое уродство, над которым могут посмеяться посторонние люди, но никак не родная бабушка, которая улыбаясь, гладила его по искривленному травмированному черепу, что еле скрывали короткие остриженные волосы. И сама бабушка Марьям поняла свою оплошность. И чтобы не дополнить её еще новой оплошностью, замолчала. Но в целом застолье прошло удачно, было много смеха, шуток, много вопросов, рассказов дяди, как он работал и зарабатывал на чужбине и его планах, и много тормошили и расспрашивали Эльхана: как успехи в школе, какие предметы ему нравятся больше, кем хочет стать, когда вырастет? Понимая, что многие вопросы ему задают просто ради того, чтобы дать знать, что он им далеко не безразличен, и все они хотели бы знать, чем Эльхан интересуется, что его волнует, тревожит, радует в этой жизни, он просто игнорировал их, но на последний вопрос он ответил не задумываясь.

– Когда я вырасту, я хотел бы стать самим собой, – сказал он.

Разговоры прекратились как-то вдруг, а после небольшой паузы дядя спросил:

– В каком это смысле – самим собой? Разве ты сейчас не сам?

– В том смысле, что я, наверное, останусь таким же, – ответил Эльхан не совсем понятно, зная, что и себе не мог бы пояснить свои слова, но всем существом своим понимал и чувствовал, что прав, потому что, то, что у него внутри, в душе его, в голове, в мыслях, то неуловимое, зыбкое, трепещущее и желанное как сама жизнь, не должно раствориться, быть растрачено, а должно быть донесено через всю его жизнь таким же хрупким, ясным, ярким, первозданным, каким было ему дано изначально, и донести должен он, не расплескав, не утратив ни капли из этой волшебной чаши. Все это он отчетливо ощущал, но объяснить, конечно, затруднялся, даже объяснить самому себе не мог. И разве мог он тринадцатилетний подросток объяснить белую, прозрачную грусть, что нападала на душу его, когда перед глазами являлась во сне его учительница по литературе, которую он любил безумно, являлась как наяву, и он мог и хотел потрогать её, её руки, плечи, шею, лицо, да, лицо, желаннее которого не было на свете; и любил безумно, потому что иначе не мог любить, и безумную любовь эту хотел он сохранить, но то было не только любовью к конкретной женщине, которую видел он изо дня в день, это была любовь ко всему окружающему, любовь к осени и весне, к снегу и дождю, жаркому лету, к морю, к улицам любимого города, к своему родному дому, к родным, близким, знакомым и незнакомым, к людям и кошкам, собакам и лошадям, к слону в зоопарке, к ясному небу, к пасмурной погоде, ко всему, ко всему что его окружало, и эту любовь надо было пронести через… надо было донести до… И это было главным его предназначением на земле, потому что для этого он был рожден, для этого смерть отступилась от него в самом начале его существования, для этого он, тринадцатилетний подросток так сильно тосковал по женской плоти, не сознавая еще, что это и есть настоящая любовь, и она ждет его эта любовь. Она ждет его, тоскуя и радуясь, зная, что, не расплескав, донесет он ту чашу, что зовется даром свыше или чуткой душой.

Все это так ясно чувствовал он, что сам удивлялся, почему же он не может объяснить словами. Но слишком мало слов знал он в этом возрасте и слишком глубоки были трепещущие чувства, не имеющие пока названия.

И чтобы сказать что-то понятное всем, он вспомнил и ответил еще на один из вопросов:

– А нравится мне в школе больше всего литература.

И все почему-то захлопали в ладоши, может, обрадовались вполне понятному?

Потом все собрались и пошли на пляж, точнее – на море, потому что это был не совсем пляж в том понимание, к которому мы привыкли: благоустроенный, с кабинками для переодевания, с лежаками для отдыха и загорания и прочим, прочим… Это был, как теперь бы мы сказали, дикий пляж. Шли большой толпой, только бабушку оставив дома, и Эльхан с гордостью озирался на родных, идущих за ним так, будто он вел их всех, и слушал их разговоры, шутки, слышал их смех, и был рад, что у него так много родственников. Дядя на море учил его правильно плавать, мальчик хорошо и быстро усваивал, а мама на седьмом месяце беременности, сидела на остывающем предвечернем песочном берегу, и тревожно высматривала сына на совершенно спокойной глади моря, не заплывает ли он с дядей далеко, не опасно ли так безоглядно довериться подвыпившему деверю?

Судьба хитро ухмылялась, глядя на мальчика, впереди была долгая жизнь, он не знал этого, не мог знать, а Судьба знала.

А через три месяца мать мальчика, как и предчувствовала после рождения первенца, умерла при родах, родив мертвую девочку. Эльхан с отцом остались одни и, лишенный материнского присмотра, которая как-то сглаживала суровость отца в воспитании мальчика, Эльхан с годами сделался белее самостоятельным, научился надеяться только на себя на свои умение и способности, полагаться только лишь на то, чего мог достигнуть без помощи посторонних, даже без помощи отца, в последнее время после смерти жены ставшего особенно замкнутым, подолгу, находясь дома после работы молчавшего, не произнося ни слова о чем-то думавшего, а может и вспоминавшего жену, любовь и нежность к которой вспыхнули с необычайной силой в душе сурового работяги, любовь и нежность, что он старался не показывать при её жизни, а теперь нерастраченные, не знал, куда их девать.

Эльхан с неразговорчивым, односложно отвечавшим на его вопросы отцом, чувствовал себя одиноким и круглым сиротой, и это одиночество требовало наполненности. И в это время дали о себе знать проглоченные годами книги, читанные и перечитанные, развивая в подростке тягу к творчеству, ему самому захотелось попробовать, вкусить от пирога, которые многие знающие люди считали высшим наслаждением… Творчество, Творчество с большой буквы. И он стал пробовать свои силы, почувствовал в себе любовь к созиданию. Конечно, это было громко сказано, и мальчик не обманывался на свой счет, но необходимость выразить себя звучала в его душе все громче. Он стал пробовать писать стихи. Подстегиваемое честолюбие заставляло показывать эти вирши, не оставлять их втуне, но и это надо было хорошенько обдумать – кому показывать, а кому категорически нет, чтобы не разочароваться так, что надолго опустятся руки.

И пятнадцатилетний Эльхан пошел в редакцию, решив, что лучше людей, ежедневно имеющих дело со словом, его никто не поймет, и никто ему не посоветует что-то нужное. Его стихи, рукописи, написанные на бумаге карандашом аккуратным почерком…

– Это вы что, переписывали их набело? – поинтересовался сотрудник редакции. – Как аккуратно… – снисходительно прибавил он, держа в руке и заглядывая в первую страничку рукописи, убежденный в довольно зыбком утверждении, что аккуратный почерк обычно говорит о бездарности автора, а каракули, что трудно разобрать – напротив, о таланте.

Но стихи на первой же странице заставили его изменить свое мнение.

– Да, стихи хорошие, – проговорил он, уже более доброжелательно поглядывая на юного автора, набравшегося нахальства обратиться в редакцию, где работают профессиональные журналисты; и Эльхан, затаив дыхание, ожидавший сурового приговора, расслабился; однако уже перед своим визитом сюда, он дал себе слово, что какое бы суровое и даже явно недоброжелательное и необъективное мнение не услышит здесь, он будет продолжать начатое, потому что это явно его, его дело, от которого он получает удовольствие, и которое отчасти привито ему его любовью, его учительницей по литературе Сабиной Сабировной… И разве не это главное, даже если его объявят во всеуслышание отъявленным графоманом? И разве не это единственное, что связывает его невидимыми узами с его любовью, о которой он не перестает мечтать, когда её нет рядом, и от которой не может отвести взгляда на её уроке.

– Здесь есть главное, – продолжал менторским тоном сотрудник, сам ещё совсем молодой парень лет двадцати трех-двадцати четырех, и говорил он с апломбом, присущим многим молодым работникам. – Чувство. Это хорошо. Вы пришли по адресу: у нас молодежная газета, но даже в нашей молодежной газете мы впервые встречаем такое юное дарование… – с некоторой иронией произнес он. – Вы видимо, еще… школьник?

– Да, – подтвердил его догадку Эльхан.

– Какой класс?

– Девятый…

– Ясно, ясно, – произнес молодой сотрудник. – Шестнадцать?

– Да, – ответил Эльхан.

Некоторое время сотрудник молчал, и Эльхан сдерживался, чтобы не задавать вопросов, которые могли бы оказаться не к месту и стерли бы благоприятное впечатление от стихов.

– Эти стихи у вас получились, – наконец изрек молодой человек. – Но вы должны знать: поэзия, настоящая поэзия это не только то, что удачно выплеснулось из вашей души на бумагу, что получилось… А еще и упорный труд, ежедневное познавание жизни, людей, чтение книг…

Он еще многое говорил, войдя во вкус (с кем ещё он мог бы говорить таким поучительным тоном?), но Эльхан уже слушал его невнимательно, вполуха, понимая, что главные слова, которые он хотел, страстно желал, мечтал услышать, уже сказаны и услышаны.

– А вы напечатаете их? – внезапно бесцеремонно прервав сотрудника, спросил Эльхан.

Молодой человек опешил, несколько растерялся, но тут же ответил официальным тоном, в котором проскользнул холодок, вызванный нахальством стоявшего перед ним юноши:

– Это не только от меня зависит. У нас есть главный редактор. А я сотрудник отдела искусств.

Оба помолчали. Эльхан стоял перед сотрудником потому, что в маленькой комнатушке не было второго стула, чтобы он мог сесть, и сам себе напоминал провинившегося ученика у доски.

– А что вы собираетесь делать после школы? Чем будете заниматься, вы решили для себя?

– Ну, я хотел бы писать… – признался Эльхан, но это признание прозвучало из его уст как-то вяло, неубедительно.

– Любите читать книги, художественную литературу, стихи, прозу?

– Да, читать люблю, – признался с удовольствием Эльхан. – У нас дома хорошая библиотека, небольшая, но хорошая. Я читаю…

– Это хорошо, – одобрил молодой сотрудник, и вдруг спросил, видимо из чистого любопытства. – А кто ваши родители?

– Отец рабочий, – сказал Эльхан.

– Ясно, ясно, – проговорил сотрудник, чем больше он разговаривал с юношей, стоявшим перед ним, тем больше ему нравился собственный менторский тон. – Это хорошо. Если вы пишете и хотели бы в дальнейшем избрать литературу своей профессией, следует много читать. Читайте классику…

Выйдя из редакции, Эльхан почувствовал облегчение, ему ничего не было обещано, но уже то, что он побывал там и поговорил с настоящим сотрудником этой редакции, уже был успех. И его надо было закрепить. Но он при всем своем юношеском нетерпение понимал, что нельзя спешить. Он и так поставил, судя по всему, в неловкое положение сотрудника своим прямым вопросом о публикации, да к тому же принес в редакцию газеты стихи не напечатанные на машинке, как было принято: уже минус, точнее – два минуса.

Это была отдушина, очень хорошая отдушина, когда можно было говорить с самим собой через стихи, когда почти пропадала необходимость общаться и узнавать ненужную информацию и новости, никак не связанные с поэзией, со стихами, которые он все больше любил с каждым днем, все сильнее любил, и все сильнее желал связать свою жизнь с этими волшебными словами, которые непонятно откуда берутся, каким чудом рождаются… И которые можно посвятить ей, любимой. И писать про неё, любимую…

Он, несмотря на свои юные годы, сумел интуитивно понять и усвоить, пожалуй, самое главное: заниматься в жизни надо тем, к чему лежит душа, что легко дается, это самый короткий путь для достижения цели, а цель одна – найти свое место в жизни, и по мере возможности, стать известным, знаменитым, обеспеченным, уважаемым членом общества. Перед глазами был пример, точнее – анти пример отца, который, как он считал, так ничего и не добился в жизни, ничего не приобрел, кроме мозолей и угрюмого характера, отца, которым мог помыкать любой мелкий чиновник, демагог с подвешенным языком, маленький начальничек, только потому, что его отец не мог ответить на обиду, на несправедливое отношение к нему. Нет, он не станет таким. Он научится давать отпор всякому, кто станет на его пути.

Да, благие мысли, благие намерения. Время шло, и пока он, все-таки учился в школе, был учеником десятого класса, и только мечты уносили его так далеко, так высоко, что возвращаться оттуда, из этого далека, становилось с каждым разом все труднее.

Вот он сидит на уроке, и между прочим – контрольная, но чистый лист перед ним так и не заполнен цифрами и формулами, а учительница уже не раз подозрительно посматривает на него.

– Ахмедов! – окликает она его, наконец. – О чем ты думаешь?

Ну как можно ответить на этот вопрос?! Как можно задавать такие идиотские вопросы? И как можно прославиться с такой плебейской фамилией?!

Он, опустившись на землю, вернувшись в свой класс, на контрольную, нехотя отвечает:

– Думаю о многом, но что толку?

– Вот именно, – подхватывает учительница. – Думаешь о многом, кроме контрольной.

Да, он думал о многом, даже не умея точно определить, что это «многое», так, мыслишки о том, о сем, печки-лавочки; его мысли даже трудно отделить от мечтаний, от иллюзий, которые бальзамом ложились на его честолюбивое сердце, подпитывали тщеславие, и подстегивали его, подталкивали к действиям… Но каким? Он сам еще не мог сказать. Одно он знал точно: не следует расходовать свои силы, душевные и интеллектуальные на то, что, скорее всего, никогда не пригодится в жизни. Потому и был так спокоен и равнодушен на контрольной, которой многие одноклассники боялись, переживали, списывали, сдували с заранее приготовленных шпаргалок, попадались на месте преступления, выдворялись строгой математичкой из класса, авансом получив самый низший балл.

Но тут Судьба, не спускавшая с него глаз, следовавшая по пятам, а точнее, следовавшая немного впереди, опережая своего мечтательного и робкого протеже, хитро усмехаясь, подмигнула ему.

В молодежной республиканской газете были опубликованы два его стихотворения в рубрике «Юные таланты». Рубрику, конечно, назвали несколько переоценив «таланты», потому что еще неизвестно, таланты это были, или просто способные молодые люди, желавшие стать журналистами, литераторами и влиться в пишущую братию… Что было бы весьма почетно и актуально, потому что было время читателей и газеты-журналы, выходившие большими тиражами, расхватывали и читали повсеместно.

Он узнал об этом случайно, девочка из класса, принесла газету в школу и стала показывать всем. И в первую очередь ему, автору.

– Папа выписывает эту газету, – сказала она. – Это ведь твои стихи. Тут твое имя и фамилия, и возраст указан и школа. Это ты?

У него дрожали руки, когда он взял у неё газету, и на странице узнал свои стихи.

– Да, – охрипшим голосом ответил он. – Мои.

И тут, уже рисуясь и кокетничая перед самим собой, вспомнил как намеренно «забыл» стихи у молодого сотрудника, чтобы был повод зайти в редакцию еще раз, вспомнил, что под стихами поставил свою подпись, отчетливо написав имя, фамилию, номер школы и класс в котором учился, это он написал особо тщательно и аккуратно.

Весть, что в одном из десятых классов объявился поэт, мигом облетела всю школу, на него приходили любоваться из других классов, шутили: «О! Поэт! Ахмедов-Пушкин! Ахмедов-Физули! О! В нашей школе Самед Вургун!» И так далее… Он, не в силах стереть с лица глуповатую улыбку, односложно отвечал. Еще не наступил момент, когда он возгордится. И это на время отдалит его от своих сверстников, и девочки, станут смотреть на него совсем по-другому, и Самира Сабировна, которая нравится ему, станет смотреть на него, хотя до этого почти не смотрела, или смотрела, как на всех других мальчиков в классе, а это и означает, что «почти не смотрела», и можно сказать, вовсе не замечала этого робкого, стеснительного ученика, который краснел и заикался, когда обращался к ней.

Второй визит в редакцию был более оправданный и логичный: он пошел за оставшимися, «забытыми» в прошлый раз стихами.

И вот однажды он увидел её во сне, увидел свою Судьбу, которая вроде бы преследовала его, но в то же время шла на несколько шагов впереди, будто оберегая от ненужных встреч, которые только она, его Судьба могла отмести, открывая ему дорогу. Она была очень похожа на покойную маму, эта Судьба, да нет, это и была мама, что он так рано потерял, и он тихо заплакал во сне. Горячие слезы полились из уголков глаз, холодея и намочили край подушки и край подушки холодил щеку и он проснулся посреди ночи, полу проснулся, и спросонья показалось, что его тихо позвала мама, и что она все это время терпеливо ждала, когда он проснется и откроет глаза. Не открывая глаз, боясь разочароваться, он тихо позвал: