Свет внутри меня

И было уютно, по-домашнему приятно было тихо говорить о непонятном, чувствовать себя бесконечно возвышенным над всем остальным спящим миром, понимать, что сессия эта скоро закончится и останется ещё два длинных, полностью свободных от занятий летних месяца, а там – отдых, сон до обеда и рассуждения до полуночи, река, купания дни напролёт, походы в городской парк, называемый лесом, за грибами, и никто из них троих не поедет за город, к бабкам и тёткам, потому что ни у кого из них уже нет бабушек в деревне, и нет нужды ехать туда, «в первобытную интеллигентскую глушь барствовать» – говорил брезгливый с недавних пор до всего деревенского Кирилл, этот горожанин до мозга костей… И экзамен по философии – последнее испытание перед затяжным прыжком в сладкое безвременье.

И была приятна хозяйственно-обольстительная Любовь, сверкающая гладкими полными ногами, на которые бесстыдно пялился Кирилл, и был приятен он сам, элегантно-благодушный после толстых «мужицких» бутербродов с блестящей от сока ветчиной, и был приятен тихий вечер у открытого окна на одиннадцатом этаже высотки в необъятной профессорской квартире с тяжелой, обстоятельной мебелью и старинным телефоном… Нежная, влажная прохлада забралась в комнату, и все стало ещё симпатичнее, потому что Любка вдруг сказала – у меня греческий коньяк есть, по чуть-чуть нальем? И Кирилл тут же отозвался в том смысле, что было бы неплохо, и образовалась бутылка коньяка, и три аристократичных широких бокала, и даже лимончик… Кирилл разразился одой в честь столь удачного сочетания, и вовремя и к месту процитировал из классики, что человек – это только промежуточное звено, необходимое природе для создания венца творения: рюмки коньяка с ломтиком лимона… После этого он выпросил-таки у Любки сигару, и вальяжно разлегся на необъятном подоконнике с рюмкой в руках и сигарой в зубах, улыбаясь как-то по-особенному расслабленно. Потом был неспешный обмен мнениями о том, кто же будет принимать экзамен по философии, и Кирилл уверенно перечислил всех членов комиссии, и не было причин ему не верить – он не ошибался в этом никогда, было у него какое-то то ли чутье, то ли правильная оценка событий.

Алексей смотрел на Любку и Кирилла сквозь полузакрытые веки, и улыбался тоже, коньяк разливался приятным теплом, и он позволил-таки себе задремать, положив голову на плечо сидящей рядом Любки, а она не только не отодвинулась, а даже чуть поменяла наклон плеча, чтобы Алексею было удобней. Сквозь дрему слышал он ровное бормотание Кирилла, и слышал, как мягко возражает Любка, но спора между ними не было, и уже как будто философия ушла в сторону – осталось только ощущение чего-то важного в душе, ощущение хорошо сделанного дела, законченного, совершенного.

От хандры не осталось и следа. Но прав был проницательный Кирилл – что-то творилось в душе, что-то не то было в мыслях у Алексея, если не беспокойство, то необычная напряженность нервов мешала воспринимать реальность, и слишком часто появлялись приступы «дежа-вю», про которые тётка Валя говорила, – а она знала, что говорила, потому что много повидала и многое испытала, – что это чувство – интуиция и предвидение событий, уже совершенных человеком мысленно в будущем, а потом физическое тело догоняет мысли, и они сливаются воедино, как и должно быть. Но сейчас, после философских разговоров, бутербродов и порции коньяка, это беспокойство притупилось, замолчало, растворилось в новых ощущениях.

И миллиард лет до конца света, подумал сквозь дрему Алексей, проваливаясь сквозь диван в ласковую вибрирующую пустоту, полную звёзд и призрачного мерцания. Ещё миллиард лет… до конца света…

Уснул он или нет – он не понял, наверное, всё-таки уснул, и панорама призрачного, будто бы нарисованного тонким мелом на чёрной глянцевой доске, города вновь явилась сквозь дремоту, завораживая четкостью линий и пропорций. Шел по узкой улочке, широко шагая нарисованными ногами-ходулями человечек, остановился вдруг и присел на одно колено, разглядывая что-то на чёрной земле. Вот он поднял голову и медленно повернулся к Алексею, но внезапно где-то далеко прогудел паровозный гудок, и резко качнулся диван, город и человек пропали из виду, и вскочила Любка, взвизгнув от неожиданности, а Кирилл кубарем скатился с подоконника, уронив сигару и опрокинув бокал. Алексей рывком сел, но следующий толчок повалил его обратно на диван, погас свет в квартире и все замерло.

В полнейшей темноте и тишине было слышно только, как громко дышит испугавшаяся Любка и как шарит, едва слышно чертыхаясь, по полу в поисках сигары Кирилл. Все звуки с улицы пропали, замолкли поздние машины и погасли фары и фонари. Алексей нащупал мобильник в кармане и включил фонарик. Кир облегченно выдохнул, найдя сигару – она, к счастью, сразу погасла и не успела прожечь дыру в толстом шелковом ковре.

Любка еле слышно спросила:

– Землетрясение?

– Чушь, – уверенно ответил Кир, но тоже почему-то шепотом. – Скорее всего, просто где-то что-то бамкнуло и трансформатор умер…

Он выглянул в окно: в соседних домах в окошках теплились огоньки свечей, люди проснулись от толчков.

Ребята стояли посреди комнаты и молчали, не зная – то ли уже разойтись по постелям, то ли остаться всем вместе рядом и ждать включения света.

Далеко-далеко на горизонте вдруг расплылось зеленоватое свечение. Оно было нежно-салатовым, неоновым, и медленно стало расползаться по небу, словно за слоем облаков вставало неяркое солнце. Комната окрасилась в зелёное, улицы наполнились мягким светом. Алексей погасил фонарик и все трое перегнулись через подоконник, выглядывая на проспект. Свет заполнил город, но не проснулись птицы, и не подул ветер – как бывает всегда на рассвете. Светилось всё – и деревья, и стены, и кожа, и небо, светилось одинаково зеленовато. Это был рассвет, но что-то странное происходило в мире.

– Какое-то метеорологическое явление, – сказал Кирилл, – наверняка – выброс очередной гадости в атмосферу с обогатительного завода… Я уверен, что это легко объяснимо…

– Да, – замороженным голосом ответила Люба, и автоматически процитировала: – Отражение дыма в свете луны после взрыва болотного газа.

Кирилл хохотнул, но с натяжкой, через силу.

– Что это гудит? – спросил Алексей.

Пульсирующий гул шел издалека, может быть с неба, может – из-за горизонта, но он нарастал, и его услышали все.

Еле заметно пульсировал и свет – он дергался в такт пульсу гула, словно дергалась в сети огромная рыба, хвостом и плавниками взбивающая воду. Та-тах, та-та-тах… Даже на лице чувствовалась легкая пульсация.

Через час свечение стало меркнуть, затих и гул. Город погрузился во мрак – тяжелый, молчаливый и холодный, и только потом из-за горизонта несмело показался краешек солнца, и сразу вернулись звуки, вспыхнули лампы, мир вернулся в своё обычное состояние.

Ошарашенные ребята разошлись спать, опасливо поглядывая на встающее темное солнце.

Миллиард лет до конца света, вновь подумал Алексей, а потом задёрнул шторы и лег на диван. Так ли уж и миллиард?

После этого он сразу же уснул и уже не видел, как багровое солнце, встав в полный рост, несколько минут ещё переливалось всеми оттенками от желто-белого до почти чёрного, словно раскалённый диск металла, вытащенный из горнила и медленно остывающий на воздухе. Взошло оно с той же стороны, где село всего несколько часов назад.

Глава 3

– … И вот вышел Иван на Калинов мост, вынул меч-кладенец и ждет, когда появится Идолище Поганое, огнём пышущее, – рассказывала тётка, одновременно продолжая вывязывать тонкое, словно невесомое, кружево из белоснежных ниток. – Ступило на мост Идолище Поганое – еле выдержал он тяжесть чудища, заскрипел… А Иван: пока, говорит, я на ногах стою – тебе Калинов мост не перейти! Ровно посерёдке сошлись они в бою, даже солнце померкло. День бьются, два, три дня уже – и никто не побеждает, силы равны. Вдруг Серый Волк кричит Ивану – Идолище-то Поганое ногою на той стороне стоит, и силы чёрные свои из своей земли черпает!… Изловчился тогда Иван и отрубил Идолищу одну ногу, и тотчас упало чудище и закричало: не губи, Иван, не руби, а дай с моста кинуться вниз самому… Опустил Иван меч, а чудище скакнуло с моста прямо в чёрную огненную реку, Смородину… И вдруг расступились тяжелые волны и вышла оттуда краса-девица: лицо белое, глаза синие-синие, коса ниже коленок, алой лентой заплетённая, а улыбка – сильнее солнышка греет… Кланяется девица-краса Ивану и говорит: спасибо тебе, добрый молодец, за то, что спас меня из шкуры Идолища Поганого, долго я маялась, заколдованная, и ждала избавителя; а за спасение моё дам тебе подарок – будешь не Иваном-крестьянским сыном, а Иваном-царевичем, а как царство Идолища наверх из-под земли выйдет, так тебе в нём и царствовать отныне… Взяла красавица Ивана за руку и пошли они вместе жить и царствовать…

– Оттуда наша фамилия пошла, от Калинова моста? – спросил маленький Алёшка, закутавшись с головой в одеяло.

– Нет, Леший, не оттуда… А откуда – бог весть, Калины много веков по земле ходят. А может, и мост тот кто-то из предков строил, так и назвали… Калинов мост – значит, закаленный, в горне прожженный, незыблемый…

– А если бы Иван не успел к мосту? Тогда перешел бы Идолище реку и стал бы всех убивать?

– Он не мог не успеть, Леший. У моста всегда есть защитник – назначенный судьбой и приведенный в нужное место, в нужное время. Иначе бы земля уже бы Идолищами бы заселена была…

Тётя Валя, бабушка Валя – Валентина Матвеевна, посмотрела на Алексея с лёгкой улыбкой… Он зажмурился сильно-сильно, представляя себе тот самый Калинов мост – незыблемый и нерушимый, с чёрно-красными огненными всполохами на толстых столбах, вросших в дно вечно бурлящей реки Смородины и…

…проснулся…

Экзамены, подумал Алексей. Ещё один экзамен – самый тяжелый, самый странный, и он закончится к обеду, а дальше… свобода до самой осени.

Солнце, вопреки прогнозам, за облаками не пряталось, светило ярко и жестко, но почти не грело. Алексей сел на подоконник, пытаясь просмотреть свежие новости на интернет-сайтах (ну, не может же быть никаких комментариев по поводу вчерашних событий, но интернет был вялый, почти никакой, страницы не грузились, хоть ты умри) и только сейчас сообразил, что в это же окно они вчера смотрели на закат. Он напрягся от неожиданной мысли, даже вспомнились случаи гало, когда на небе внезапно появлялось несколько солнц, привстал, но тут в комнату вкатилась Любка, держа на весу кофейник, крикнула «мальчики, твою ж…, проспали, голуби!», и исчезла в кухне. В ванной шумела вода, и ругался Кирилл, бреясь профессорской опасной бритвой, запахло подгоревшей яичницей и колбасой.

Они позавтракали – проглотили еду, наскоро, давясь, не получая никакого удовольствия от пищи. Кофе тоже было мерзким и горьким – запили всё водой из-под крана, вытирая на ходу губы, помчались в институт.

Ни один светофор не работал – дорогу перебегали, где придется, и гудели машины в пробках, свистели полицейские на перекрестках, а вдоль дорог стояло невероятное количество заглохших автомобилей: владельцы беспомощно хлопали капотами, в сердцах пинали колёса, и выбегали на дорогу, надеясь поймать попутку.

– Это ХААРП, – сказал на бегу Кирилл, прерывисто дыша. – Даю голову на отсечение – это там эксперименты проводят, и это был направленный электромагнитный удар по городу!.. Видишь, даже небо зелёное! И перебои с интернетом и связью – оттуда же.

– Как связан электромагнетизм и зелёное небо? – так же прерывисто спросил Алексей, продираясь через толпу спешащих людей. Он быстро взглянул вверх – небо было мутным, но без облаков, солнце нестерпимо сверкало, однако, действительно, угадывался в мутности легкий салатный оттенок.

– На Земле не бывает зелёного неба, разве что – при северном сиянии, – возразила Любка, задыхаясь от быстрого шага. Но тоже украдкой посмотрела вверх.

– Может, редкий случай гало? – предположил Алексей.

– И всё-таки это ХААРП, – пробормотал Кирилл. – Надо было поступать на физфак…

Идти до института – несколько кварталов… Однако путь затянулся. На их глазах столкнулись несколько машин – просто слепо ткнулись друг в друга на малом ходу, как потерявшие управление. Испуганные водители выскочили, засуетились; кто-то уже звонил кому-то по мобильному телефону, и спешили к месту аварии полицейские машины, и стоял какой-то нездоровый гул над городом, гомон, болтовня тысяч людей, говорящих одновременно ни о чем, и даже сигналы автомобилей и грохот двигателей не заглушали его, а наоборот – вливались, делая его ещё более истеричным и невозможным.

Они увидели ещё с десяток аварий – и везде: беспомощно размахивающие руками владельцы, торопливо объясняющие друг другу (сорри, брат! Она вдруг заглохла, даже тормоза отказали!), качающие головой прохожие (понакупили прав, гады!) и задумчиво-строгие полицейские, отрешённые от всего, кроме смятых машин и возбуждённых водителей.

Но, самое главное – на улицах было невообразимо много людей. Много даже для часа пик. Это было плотное человеческое море, вязкая топь, идти через которую было трудно, неудобно, потно, но все шли, толкались, и не было конца-краю толпе. И все вокруг были нахмурены и сердиты, напряжены и накалены до предела и холодным солнцем, вставшим не с той стороны, и авариями, и не работающими светофорами…

– Я тебе точно говорю – направленный электромагнитный импульс, – сказал опять Кирилл.

Втроем они продирались сквозь прохожих, как сквозь остывающую лаву.

Где-то далеко-далеко раздался гудок – будто бы паровозный, томительный, протяжный, грозный и одновременно жалкий, словно молящий о помощи… От этого звука у Алексея на секунду словно бы помутилось сознание, он с силой втянул в себя воздух, закашлялся и повернул голову к Любке…

…И сразу увидел летящий прямо на них пассажирский автобус, потерявший управление… Его пронзительный сигнал разрезал реальность, словно молнией, ударил по барабанным перепонкам, застыл, растянулся огненной полосой в густом воздухе – и началось непонятное…

Нет – грохнуло в голове у Алексея. Неужели – опять?..

Сквозь пыльное переднее стекло, начавшее медленно покрываться тонкой сеткой трещин, он разглядел широко открытые глаза шофера, его распахнутый в крике рот и перекошенное лицо, а автобус летел уже не управляемый, сохраняя скорость, но, по сути, мёртвый и потому особо опасный… И его никто не видел – никто, кроме обернувшегося Алексея…

И вдруг возникло это чувство… Как тогда, с КАМАЗом.

Проклятое, невыносимое томяще-болезненное чувство, от которого поле зрения сузилось до крайних пределов, тело налилось тяжелым свинцом и остро заболело в лёгких, проткнутых останавливающимся временем. Дышать стало невозможно, в этом пространстве вне времени воздуха не существовало; сопротивляться тоже было невозможно – кто-то сторонний, более сильный, властный и знающий, усилием своей мощной мысли сковал сознание Алексея, оставляя ему только одно решение – сделать так-то и так-то для предотвращения беды… Он не смог бы и двинуться по своему желанию, потому что, собственно, и желаний не осталось, как не осталось вообще ничего от Алексея – в холодной чужой голове четко вырисовывался только ход действий, не выполнить которые было нельзя. И при этом было ужасно, почти до слёз жалко почему-то себя – брошенного, отупленного чужой волей, одинокого и беспомощного, вялого, больного.

Это чувство приходило к нему лишь несколько раз – в случае с КАМАЗом, потом однажды очень давно, когда проваливалась под лед соседская девочка, и совсем недавно, когда на его глазах в институте уборщица падала со стремянки, пытаясь дотянуться до уголка пыльного окна, – мир словно замер, или замедлился до почти полной остановки… А потом пришло видение вероятного будущего, совсем недалёкое, не более чем на десять-пятнадцать секунд вперёд… В пять лет он остановил время и спас падающую со стола вазочку с вареньем. В восьмилетнем возрасте Лёшка сквозь мутный воздух остановившего времени увидел, как проваливается сквозь треснувший лёд перепуганная девочка, в панике обламывая закоченевшими руками тонкую корку проломленного льда, и за несколько секунд под воздействием узкого поля зрения и чужого приказа в голове успел в последний момент добежать и ухватить её за воротник тяжеленой, быстро намокающей шубки… Они выбрались, но перепугались страшно, и, уже отбежав на безопасное от разрастающейся трещины расстояние, с ужасом наблюдали, как лед медленно ломается и встает дыбом на реке… И только после этого внутренняя острая боль и свинец из мышц отступили, вернулось зрение и дыхание, и время потекло в обычном режиме, а силы были исчерпаны до нуля, так что Лёшка сел прямо в снег, хватая воздух ртом, а рядом тряслась девчонка, сама синяя и промокшая, но всё же оставшаяся с ним и отчаянно растирающая Лёшкино лицо деревянными от холода руками, чтобы привести его в чувство. Удивительно, но они даже не простудились после купания в ледяной воде. Тётушка Валентина Матвеевна тогда ничего не узнала – Лёшка взял слово с девчонки, что она никому не расскажет. И не наказания боялся Алексей, а вероятного тётушкиного ужаса, обморока, сердечного приступа… Живые же, и всё хорошо, кончено.

А недавно в институте, когда уборщица, стоя на самой верхушке высоченной стремянки, вдруг покачнулась и накренилась – Алексей снова выключился из реальности, пронзенный болью и сдавленный вакуумом, увидел грядущее: как стремянка медленно ударяется об оконное стекло, разбивает его и пожилая уборщица падает вниз, с высоты пятого этажа, прямиком на группу студентов, расположившихся на лавочке под крышей… В тот момент строгая мысль в пустой голове Алексей приказала ему просто ухватиться за стремянку, удержать легчайшим усилием – и… ничего не произошло, не считая схватившейся за сердце уборщицы, балансирующей под самым потолком на крохотной площадке с тряпкой в руках…

Ему не нравилось это чувство – распространение чужой воли в сознании. Он не мог его контролировать – он мог только наблюдать.

И сейчас вот так же – невероятная тишина завладела реальностью, внутренности скрутила острая боль, погас вокруг свет, кроме узкой полоски с автобусом в центре, замерли люди и машины, замер опасно накренившийся автобус перед толпой… Прокрутилась в голове короткая лента скорых событий – автобус цепляет толпу людей грязным боком в наклоне, и траектория его направления изменяется, колеса наскакивают на бордюрные плиты, и огромная машина уже летит в воздухе, переворачиваясь и подминая под себя людей, как пластилиновые фигурки, размазывая жизнь по асфальту тротуара…

Алексей, как и прежде, ощутил сначала гадкий свинец в руках, а потом внутри себя с удивлением обнаружил стальную пружину, сжатую до предела и готовую вот-вот распрямиться, по первому требованию. Против воли он мысленно зарычал, вызывая тем самым во всем теле тяжелую вибрацию – и пружина распрямилась.

Алексей расставил руки, обхватывая всех, до кого смог дотянуться, и увеличивающейся в геометрической прогрессии массой своего тела налег на неподвижно замерших в нелепых кукольных позах людей, сдвигая их, наступая… Люди в тисках остановившегося времени были неуступчивы, монолитны, упорно сопротивлялись, уподобившись планетным системам – ведь никто из них всё ещё не видел нависшую над их жизнями громаду неуправляемого автобуса. Алексей напирал, толкал мягкую, плохо поддающуюся массу, и масса цеплялась друг за друга в плотном потоке, тянула за собой всех связанных с нею тесным физическим контактом.

Взвизгнули шины по бордюру, и время взяло с места четвёртую скорость, вернув звуки и движение. Закричали-заверещали люди, но уже масса была отодвинута на несколько спасительных сантиметров, и толпа эта повалилась, топча и давя друг друга, а сверху барахтался обессиленный Алексей, запутавшийся в чужих руках и ногах… Автобус просвистел мимо, зацепил фонарный столб, сбил рекламный щит, и врезался в мачту светофора.

Ещё барахтающийся и задыхающийся Алексей краем глаза увидел, как из автобуса посыпались стёкла, и уцелевший шофер с безумными глазами и лбом, залитым кровью, открыл двери, пассажиры вывалились из него, помогая друг другу… Кто-то из прохожих рванулся на помощь, и они оттаскивали пассажиров подальше от автобуса, и двое здоровенных мужиков, дотянувшись до покорёженных окон, кричали что-то в салон, а потом один из них, напрягаясь, принял изнутри машины девочку лет пяти, и она бессильно повисла на руках у здоровяка.

Тогда, отдышавшись и вытирая с прокушенных от напряжения губ кровь, Алексей яростно оттолкнул от себя чьё-то мягкое тело, прогибающееся под ним и мешающее нащупать опору, сумел встать и тут же тоже на слабых ногах побежал к автобусу…

Он помог вытащить полного, невероятно тяжелого пожилого мужчину в сером испачканном костюме, помог отойти ему на безопасное расстояние, усадил, и снова побежал к автобусу.

Рядом с собой он увидел Любку, исцарапанную и взлохмаченную, и Кирилла, перепачканного уже чьей-то кровью – они тоже помогали, отводили, усаживали, выносили, успокаивали…

А потом автобус загорелся. Но внутри уже никого не было.

Алексей тяжело сел на тротуар, не чувствуя тела, рядом плюхнулась Любка. Кирилл огромными глазами смотрел на пылающий автобус, одновременно пытаясь вызвать пожарных и скорую помощь по своему умершему мобильнику, но уже где-то рядом гудели сирены, и неслись к пожарищу красные машины…

– Так-то бывает… – пробормотал толстяк в испачканном костюме, вытирая мокрое лицо мятым носовым платком. – Когда-то и так вот…

– Здрасте, Пётр Васильич, – сказал Алексей ему. – На экзамен опаздываем, да?

Это был преподаватель философии, занятный добрый дядька, преданно любящий и студентов, и институт.

– А, Калин, – сказал преподаватель и посмотрел на Алексея странным, обреченным взглядом. – То-то смотрю, лицо знакомое… Шустро вы… Людей вот… Какие, теперь, к черту экзамены, друг мой? Мир вот… никакой…

Он вдруг повалился на спину, захрипел. Алексей попытался подхватить его, но вес Петра Васильевича был слишком велик, и он не смог удержать преподавателя… Он ударился затылком об асфальт и затих. Любка взвизгнула, вскочила, попыталась делать искусственное дыхание, подоспевшие к месту аварии врачи оттолкнули ее, один пощупал пульс, отрывисто бросил «сердце… ччерт…», и преподавателя быстро погрузили в машину.

Любка ревела.

– Родственники? – строго спросил усатый врач.

Любка прижалась к плечу Алексея и задрожала.

– Нет, мы его студенты, – сказала она, хлюпая носом. – Он в этом институте работает, Пётр Васильевич его зовут, Птицын.

– Понятно, – ответил врач. – Сообщим.

И уехал с каретой скорой помощи.

– Вот тебе и ХААРП, – потрясенно произнес Кир, глядя вслед уезжающей машине. – Чуть было все не сгорели.

– Пойдёмте, ребята, – всхлипнула Любка. – Умоемся…

– У тебя платье в крови, – сказал Алексей. – Ранена?

– Нет, коленку только ободрала – ты прямо на меня упал, – она наклонилась и подула на красное колено. – А ещё локтем в лоб заехал – синяк будет, наверное…

– Прости, – сказал Алексей. – Нечаянно.

– Это ладно, ты тоже вон губу прокусил, – ответила Любка и чуть улыбнулась. – Пойдёмте, а?

Наверное, было бессмысленно идти. Но они пошли, молча поддерживая друг друга и стараясь не потеряться в толпе.

Университет тоже вязко и противно гудел паникой, истерикой, непониманием происходящего, но преодолевая странные ощущения страха в душе, студенты шли на занятия, и аудитории были заполнены, и профессора читали лекции, шли зачёты…

Экзамен ещё не начался – ждали профессора Птицына.

Любка быстро нашла отца и сообщила о сердечном приступе Петра Васильевича.

Комлев долго молчал, услышав новость, жевал толстые губы. Студенты топтались рядом, не зная ещё – радоваться или печалиться отсрочке экзамена.

– Ждите, – сказал, наконец, Комлев, – я к ректору схожу.

И они остались ждать.

Прошла, казалось, целая вечность, становилось жарко и душно в коридорах, и вскользь прокатился слух, что ректор дал команду не проводить экзамены сегодня. Кто-то вяло предложил «сбежать», кто-то – «покурить», но всё-таки топтались возле дверей аудитории и ждали, ждали…

Алексей залез с ногами на подоконник и стал смотреть вниз в окно, Кирилл рядом оперся локтями, согнувшись и выставив тощий зад в обвисших джинсах. Они молча глядели, как на мраморных ступеньках появилась изящная красавица Анжелика в белоснежной шифоновой тунике, подпоясанной золотистым пояском. Она остановилась, откинула с плеч пышную, свободно заплетенную чёрную косу и вдруг резко, почти воровато оглянулась на окна… Алексей едва сдержался, чтобы не отпрянуть, спасаясь от её острого взгляда.

И уже рядом с ней оказался черноволосый элегантный Эдик, всегда улыбающийся и такой вежливый, и Анжелика тотчас же ухватила его за локоть, повернула к себе, и он с готовностью поцеловал её, обхватив за талию узкими лапками… Алексей опустил взгляд, но Кирилл уже комментировал со злостью: