Полная версия:
Хозяйка пряничной лавки – 2
– Ух, морозец-то разгулялся! Где вы болтаетесь, кулемы! Мало я одна через полгорода два мешка проволокла, еще и внутрь затаскивай?
– Не серчай, тетушка, сейчас затащим, – примирительно сказала я. – И сама не стой на улице, не мерзни.
– А мука? Оставь без пригляда, тотчас приберут!
– Кто? В нашем дворе? – хмыкнула я.
– Мало ли! Кому надо, и через забор залезет!
Она достала из сеней веник и стала отряхивать валенки.
Мы с Нюркой подхватили мешок за углы и потащили. Пока на черной кухне тарарам, полежит в лавке, ничего ему не сделается. Не ворочать же трехпудовые мешки по лестнице туда да обратно.
– Тетушка, спасибо тебе, выручила, – сказала я, когда мы вернулись за вторым мешком. – И за уборку у постояльца спасибо. Нюрка сказала, глаз у тебя острый, ни пылинки не пропустила.
Тетка дернула плечом.
– Ну а кто ж еще. Девчонка старается, да откуда ей знать, как у порядочных людей прибирают. Показала ей. Где пыль скапливается, как мастику наводить. Это ж не просто тряпкой махнуть.
– Вот и я о том. Без тебя мне хоть разорвись.
Она помолчала. Разгладила складку на юбке. Буркнула:
– Чего уж. Не чужие.
Дождалась, пока мы сбросим на пол и второй мешок, двинулась по лестнице первой.
Что старый, что малый. Нюрка от «спасибо» краснеет до ушей. Парашка на колени падает. А тетка, полжизни прожившая из милости, и вовсе не знает, куда деваться. Бурчит, отмахивается – только бы не показать, что приятно. Только бы не поверить, что это всерьез.
Тетка поднималась по лестнице медленнее обычного – похоже, санки с мукой все же дались ей тяжелее, чем она хотела показать. Мы с Нюркой не подгоняли: пусть отдышится.
Тем более что лестница черная: узкая, крутая, об удобстве прислуги никто не заботился. А потолки на первом этаже – метра четыре, не меньше. Поднимаешься будто на колокольню.
– Расскажи, тетушка, как торговалась? – спросила я.
Она оживилась.
– Ни стыда у людей не осталось, ни совести! Прихожу к Егорке-мучнику. Спрашиваю: крупитчатая почем? Полтора отруба, говорит. Ржаная – отруб. И стоит, глазами хлопает, будто я ему должна в ножки за такую милость поклониться.
Она одолела первый пролет, задержалась на площадке.
– Я ему: Егор Митрич, побойся бога. На огни за отруб и тридцать змеек крупитчатую отдавал!
Я моргнула, соображая, оглянулась на Нюрку, однако та слушала, распахнув глаза от восторга.
– А он мне: на огни, мол, и река еще шла, а нынче вон на санях не проедешь, замело как! Вот и подорожало все потому, что подвозу нет.
Значит, огни – это какой-то праздник, вроде солнцеворота. Надо запомнить и потихоньку разузнать, что к чему.
– Я ему: так я ж не возом беру! Шесть пудов всего, шесть!
Тетка остановилась, обернулась ко мне. Глаза горели.
– А он, подумай только! Он мне: мало берешь, а хочешь как оптом!
– Каков наглец, – поддакнула я.
– Вот! – Тетка ткнула пальцем вверх и полезла дальше. – Я ему: мало? Да я к тебе только одному хожу! Или память коротка стала? Братец мой покойный, сестрин муж, у тебя муку возами брал, а ты его родне за шесть пудов выговариваешь?
Второй пролет дался ей труднее. Она снова остановилась – будто бы для того, чтобы повернуться и посмотреть, слушаем ли. Мы слушали. Нюрка – раскрыв рот. Я – стараясь не выдать, что вижу, как тяжело тетка дышит.
– Он мне: память длинна, да мука дорога. Тут я ему тихо так, по-хорошему говорю: продай крупитчатую по отруб и сорок. Ржаную – за девяносто змеек. Не обеднеешь.
Тетка выдержала паузу. Мастерская пауза, надо отдать должное.
– Он кочевряжиться: ржаную, мол, за девяносто пять, крупитчатую – за отруб сорок пять. Без дальнейшего, дескать, разговору.
– И ты согласилась? – спросила я.
Тетка аж подпрыгнула на ступеньке.
– Согласилась?! Я?! Да чтоб Анисья Григорьева на первую цену согласилась – где это видано!
Она развернулась и полезла вверх с удвоенной энергией. Обида придала сил.
– Я разворачиваюсь. Спокойно так, не торопясь. К Фролу, говорю, пойду. Фрол хоть и плут, а старуху обирать не станет.
– И? – выдохнула Нюрка. Глаза ее горели, даже при лучине видно.
– Ну куда он денется! Ладно, кричит, ладно. Ржаную – девяносто. Крупитчатую – отруб сорок. Но чтоб без дальнейшего!
Тетка выбралась на площадку второго этажа и привалилась к стене. Лицо красное, но довольное.
– Больше чем полтину сэкономила. На четырех пудах. А он еще и в мешки сам ссыпал, и на санки сам взвалил. Потому как совестно стало!
– Тетушка, да ты просто гений торговли! – искренне восхитилась я.
– Что за гений такой, – насторожилась она.
– Это значит, кому господь талант дал. Кому книжки слагать, кому картины рисовать. А ты – гений торговли.
Тетка открыла рот, закрыла. Пожевала губами. Потом махнула рукой.
– Скажешь тоже. Гений. Это не гений, а нужда научит. Поживи с мое на чужих хлебах, еще не так заторгуешься.
Она остановилась на площадке перед кухонной дверью. Потянула носом.
– А пахнет-то вкуснотищей какой!
– Немножко погоди, тетушка. Сейчас рыбу пожарим и все вместе поужинаем, прежде чем постояльцу еду подавать. Мы с тобой, Нюрка и Парашка.
– Что за Парашка? – взвилась она. – Опять девку приблудную подобрала?
Глава 4
4.1– Тетушка, – начала было я.
– Что «тетушка»? Опять скажешь: «ты же добрая»? Пойдут по городу слухи, что Дашка Ветрова всех бродяжек подбирает – никакой доброты не хватит!
– Не пойдут, барыня Анисья Ильинична, – пискнула Нюрка. – Я никому не скажу и Парашке накажу никому не говорить.
– «Никому не скажу», – передразнила тетка. – Да ты вообще…
– Тетушка, что ты добрая, я повторять не буду, – перебила ее я. – И вообще, только сегодня ты сокрушалась, что раньше полный дом прислуги был, а сейчас никого.
– Так прислугу кормить надо и платить, а у нас…
– А у нас еды, слава богу, вдоволь. И денег на нее хватит. А все благодаря кому? – Я выразительно посмотрела на нее. – Тетушка, да ты сегодня только на муке больше половины отруба сторговала. Помнишь, как батюшка говорил: сберег – значит заработал!
Я была совершенно не уверена, что Дашин батюшка именно так и говорил, но звучало это вполне по-купечески.
– Именно что сберег! – Тетка потрясла у меня перед лицом узловатым пальцем. – А не растранжирил на…
– На еду для прилежных и работящих девушек, – подхватила я. – В самом деле, тетушка, на полтину этих двух две недели кормить можно. А пользы от них сколько! Сама же сказала, Нюрка старательная, убиралась как следует, а где не поняла – ты подсказала.
Тетка открыла рот – наверняка чтобы выдать про «дармоедок, которых ты на шею посадила», но осеклась. Моргнула, явно вспомнив: сама пять минут назад на лестнице хвалилась, как научила девчонку уму-разуму. И Нюрку хвалила за старательность. Начать ее ругать сейчас – значит признать, что она, Анисья Григорьева, своему слову не хозяйка. И учитель из нее никудышный. А этого теткина гордость допустить не могла.
– Ну… старательная, – буркнула она.
– Ты сама посуди, тетушка, в твои ли года на себе шесть пудов муки таскать! Шесть пудов, подумать только! Для этого руки молодые нужны. А тебе надо себя беречь, потому что опыта-то у тебя больше, чем у нас всех вместе взятых.
– Вот-вот. А ты все поперек сделать да сказать норовишь.
– Каюсь, тетушка. На то я и молодая. Доживу до твоих лет, стану рассудительной, прямо как ты. – Я обняла ее за плечи. – Но видишь, исправляюсь. Работниц вот нашла, чтобы тебе спину не гнуть. Теперь твое дело – приглядывать да командовать, пока девчонки кухню отмывают.
– Опять ты меня уболтала, Дашка. – Она покачала головой. – Я-то думала, ты вся в матушку, та поперек никому никогда слова не сказала, а ты все же в батюшку пошла. – Она вздохнула. – Хорошо ли оно – не знаю, какому мужу понравится жена поперечная?
– Да и бог с ним, с мужем, – отмахнулась я. – Пойдем, рыбу уже, поди, переворачивать надо.
Когда я открыла дверь на кухню, Парашка поднялась с лавки и низко поклонилась тетке.
– Спасибо вам, барыня Анисья Ильинична, – сказала она, не поднимая глаз, но так, чтобы каждое слово было слышно. – Век за вас за вашу доброту бога молить буду. Не извольте беспокоиться, я работу знаю. Грязи не боюсь, тяжестей тоже. А уж если что не так сделаю – так вы только скажите, я мигом исправлю.
– Ладно уж, молельщица. Сиди, пока за стол не позвали. А там поглядим. – Тетка хмыкнула. – В старые-то времена знаешь, как работников нанимали? За стол сажали: коли хорошо ест, то и работает хорошо. Вот и поглядим на тебя.
Нюрка хихикнула, но под строгим взглядом тетки сразу изобразила лицо кирпичом.
Я перевернула рыбу на сковородке. Вовремя: мука, в которой я ее обваляла, схватилась золотистой корочкой. Сейчас и вторая сторона дойдет. Потом поставлю жариться порцию для Громова и чуть-чуть подсушу в печи перед подачей. Хрустящая рыба и мягкий, кремовый гратен идеально дополнят друг друга.
Парашка снова опустилась на лавку, то и дело косясь в сторону печи.
– Руки мой и садись за стол, – велела я ей.
Она озадаченно посмотрела на свои чистые руки, но спорить не решилась.
– Вон туда садись, рядом с Нюркой, – приказала тетка.
Парашка судорожно сглотнула: запах от рассольника поплыл по всей кухне, и у бедной девчонки, кажется, живот свело. Она робко пристроилась на краю лавки.
Я переставила на стол чугунок с подогретым рассольником. Настоявшись со вчерашнего дня, он стал еще лучше. Я разлила наваристый суп по мискам.
Луша вспрыгнула на край стола. Я отломила ей ржаную корочку. Белка начала есть, смешно шевеля щеками.
– Хорошо как с морозцу-то горячего похлебать, – тетка взялась за ложку.
Она не торопилась, явно наслаждаясь трапезой. Парашка, кажется, очень старалась не показать, насколько она голодна, но миска опустела слишком быстро. Девчонка тщательно протерла ее хлебом. Я сделала вид, будто не замечаю этого. Нюрка тихонько пододвинула ей половину своей горбушки.
– Хлеба бери сколько хочешь, – сказала я. – Да только смотри, чтобы в животе места для второго хватило.
– Эх, в былые-то времена по пять перемен подавали, – вздохнула тетка.
– А мы и тремя обойдемся, – улыбнулась я, притворяясь, будто не вижу, как Парашка утащила со стола пододвинутую подругой горбушку и спрятала в карман фартука.
Привыкнет. Отъестся потихоньку.
– А то растолстеем и будем по лестнице скатываться как колобки.
Тетка покачала головой:
– Да уж тебе-то потолстеть не помешает.
Я начала раскладывать по мискам гратен. Луша сунулась к блюду. Я легонько стукнула пальцем ей по лапам.
– А это тебе не полезно. Погоди, сейчас сухое яблоко дам. И груши у тебя еще остались.
Луша обиженно цокнула, но больше в картошку не лезла, деловито занявшись яблоком.
Я отрезала половину штруделя, вторую оставила постояльцу. Когда блюдо с ним появилось на столе, воцарилось благоговейное молчание. Золотистая корочка, аромат печеных яблок и корицы. По ломтику на блюдце для каждой.
– Это что за диковинка? – подозрительно спросила тетка, разглядывая свой кусок. – Не то кулебяка, не то что. Теста и не видно почти. Никакой сытости, поди, нет.
– Для сытости – суп да каша. А сладкое – для души.
Тетка ковырнула свой кусок, задумчиво прожевала.
– Ишь ты, прямо во рту тает. Не зря ты, оказывается, Дашка, у мужа в доме готовить училась. – Она принялась за штрудель с удвоенным энтузиазмом.
Девчонки ели молча. Только облизав с пальцев крошки, Нюрка сказала:
– Барыня, такое, наверное, только самой государыне подают. Вкусно-то как!
– Может, и подают, – согласилась я. – Может, и повкуснее чего подают.
– Вкуснее быть не может, – прошептала Парашка и, густо покраснев, уставилась на столешницу.
– Добавки надо? – спросила я, пытаясь изобразить невозмутимость. Не в первый раз мне доводилось слышать похвалу своей работе, но почему-то никогда это не смущало меня так, как сегодня.
Обе девчонки с сожалением посмотрели на блюдо.
– В меня больше не влезет. Даже крошечка, – вздохнула Нюрка.
– Ну, значит, завтра с чаем доедим.
Внизу стукнула дверь. Постоялец вернулся.
4.2– Поели, а теперь за работу, – распорядилась я. – Нюрка, помоги мне постояльцу накрыть. Тетушка, сделай милость, посуду нашу пока щелоком залей, чтобы не засыхала, и покажи Парашке, чем на черной кухне заняться.
Работа сама себя не переделает.
Вроде совсем немного я здесь, а руки расставляли блюда на комоде уже привычно. Накрыть клошем. Укутать полотенцем. Скатерть. Приборы.
Я осторожно постучала в дверь.
– Ужин подан, Петр Алексеевич.
– Вы вовремя. Благодарю, – донеслось из-за двери.
Мы с Нюркой спустились вниз. Парашка уже натаскала и кипятка, и холодной воды, развела щелок. Мне оставалось только поделить фронт работ. Одной – «грязную» грязь: копоть, паутину, полы, первый проход по столу, отчистить проржавевшие противни. Второй – пищевой контур. Посуда, утварь, которая будет контактировать с тестом.
– Ты иди, Дашка, иди наверх, постояльца и завтра потчевать надо, – заявила мне тетка. – А мы тут сами управимся. Я в печку дров подкину тихонько да квашню пока пропарю. Посуду переберу: что еще годное, а что совсем никуда. А как девки листы железные отчистят, я их маслицем промажу да в печь. Всем работы хватит. А ты ступай давай.
– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, – козырнула я.
Нюрка хихикнула. Тетка погрозила мне кулаком.
– Много воли взяла, я погляжу.
Но голос у нее был довольный.
Браться за что-то серьезное, пока постоялец ужинает, не хотелось. Только разгонюсь, и надо будет все бросать и идти забирать у него посуду. Мыть в этот раз придется самой, девчонкам и без меня мытья хватит. Займусь прописями, пожалуй. Ярмарка ярмаркой, а домашку делать надо.
Неграмотный – тот же слепой, писали на плакатах первых советских лет. Но только сейчас, на собственной шкуре, я по-настоящему почувствовала, как это верно.
Каждая бумажка, которую я не могу прочитать сама, это деньги. За прошение заплати писарю. За прочтение ответа – заплати грамотею. За договор – заплати тому, кто растолкует, не надули ли тебя. И ведь надуют, если поймут, что сама не разумеешь.
Поэтому мне кровь из носу нужна грамота. Громов учит меня бесплатно. Если завтра с утра вместо прописи я предъявлю ему чистый лист, он не станет со мной нянчиться. Просто молча заберет бумагу и перья – его бумагу и перья, между прочим – и прекратит занятия. Будет в своем праве: никому не нравятся ленивые и неблагодарные ученики.
Я поставила на стол все светцы, которые нашла в комнате, разложила прописи.
Вспоминаем первый класс. Палочки, крючочки.
Перо скрипнуло и брызнуло кляксой. Я ругнулась.
Перо – тонкое и скользкое – норовило выкрутиться из пальцев. Руки сводило. Заныла спина – я заставила себя выпрямиться, как учили когда-то в школе, но помогло слабо, похоже, перенапряженные мышцы начали перекашивать остальные.
Там, внизу, девчонки возятся в щелоке и кипятке, а я тут каракули вывожу. Только голова – мой главный инструмент, а значит, придется вдолбить в нее грамоту.
Прозвонил колокольчик – можно забирать посуду. Я вылетела из-за стола с радостью первоклашки, дождавшегося звонка с урока.
Громов сидел в столовой, листая журнал. При моем появлении поднял глаза.
– Благодарю. Ужин был весьма достойный.
Да от него это почти ода.
– Благодарю. – Я коротко поклонилась и стала собирать тарелки.
– Десерт был… особенно необычным. Я начинаю думать, что очень неплохо вложил деньги.
– Я рада, что вам понравилось.
Он перелистнул страницы журнала.
– У вас весьма хорошо получается подражать столичным вкусам. Сперва клермонтское рукоделие, теперь десерт, который мне доводилось пробовать в домах, близких ко двору. У Разумовского повар – тевтонец, по слухам, – бережет рецепт этого блюда как зеницу ока, готовит собственноручно, не доверяя даже поварятам.
И что, спрашивается, ему ответить?
– Батюшка любил хорошо покушать. Вы заходили на нашу кухню и не могли не заметить этого.
– Я заметил, – кивнул Громов.
– Какое-то время батюшка держал лангедойльского повара. Не слишком долго – кулинарные шедевры не смогли компенсировать неумение варить обычные щи.
– На манер тех щей, которыми потчевала меня ваша тетушка в мой первый день в вашем доме? – поинтересовался он.
Я прикусила губу, чтобы не расхохотаться. В памяти всплыл неподражаемый запах переваренной капусты, сдобренной кислотой, жирная пленка на языке и ложка, торчащая из варева, как памятник кулинарной катастрофе.
– Примерно. Еда должна ложиться в живот комом, чтобы в сон клонило. Едва ли лангедойльский повар мог смириться с подобным отношением к высокому искусству.
– Я его понимаю, – кивнул Громов. – И рад, что вы сами взялись за стол. Это сделало мое пребывание в вашем доме куда… меньшим испытанием.
Ах ты зараза!
Пока я подбирала слова, чтобы вежливо высказать этому… все, что я думаю о его манере благодарить за ужин, он спросил:
– Так, стало быть, лангедойльский повар?
– Именно так. Батюшка его прогнал, но кое-какие рецепты остались.
– Записи?
Нет уж, на такую простую уловку я не попадусь.
– Можно и так сказать. Вот здесь. – Я постучала пальцем себе по виску.
Громов кивнул. Закрыл журнал.
– Доброй ночи, Дарья Захаровна. И не забывайте о нашем уроке в восемь утра.
– Я помню, Петр Алексеевич. Доброй ночи.
Кому доброй, а у кого еще работы полно.
4.3На кухне пахло рыбой и яблоками. Девчонки – внизу, драят черную кухню. Тетка командует. Луша – та наверняка в центре событий, морально поддерживает. А здесь – тепло и тихо.
Я взялась мыть посуду после Громова. У девчонок и без того дел выше головы. А мне – возможность спокойно подумать, пока руки занимаются привычной и не слишком сложной работой.
Завтра – день, в который надо успеть все. Черную кухню довести до ума. Начать пряники. Замесить, раскатать, нарезать, испечь. Пуд. Шестнадцать килограммов. В одной печи. И, конечно же, что-нибудь пойдет не так, как всегда бывает на новом оборудовании. Так что можно и не мечтать о том, чтобы уложиться в один день.
И при всем этом никто не отменял утренний урок и обязанность кормить постояльца. Он платит. И он не виноват, что у меня пряничный аврал. Хотя после сегодняшнего небрежно брошенного «испытание» о моем доме так и тянет подать ему на ужин сухарь и кружку воды.
Ладно. Не сухарь. Я – профессионал, в конце концов. Однако нужно что-то простое и быстрое.
Завтрак. Яйца на сметане: обжарить лук, залить сметаной, разбить сверху яйца, сунуть в печь. Как прихватится, положить немного топленого масла, присыпать сыром – и снова в печь. В теории – пока не схватится корочка, но здесь сыры другие, мягкие, корочку не дадут, так что пока не расплавится. Этого времени как раз хватит, чтобы подсушить гренки. Чай Громов заварит себе сам – не зря вместо утренней гимнастики таскается с самоваром. К чаю – остатки штруделя, к завтраку это допустимо.
Обед – не моя забота, днем постоялец на службе в городе. И на том спасибо.
Ужин. Тут деваться некуда, надо три перемены, как говорят здесь; а по-простому – первое, второе и десерт. Значит, опять что-то, что простоит весь день в печи и от этого станет только краше.
У меня остались рыбные головы и хвосты, мелкая рыбешка, чистить которую – дольше возиться, чем есть, и пара вполне приличных рыбин. Значит, уха. Бульон поставлю с вечера. Днем нужно будет только процедить, добавить рыбное филе и картошку. Рыбу почищу и присыплю солью с перцем прямо сейчас, до завтра доживет под подоконником.
Второе. Гречка с куриными потрохами плюс грибы. Тоже можно собрать с вечера, и пусть себе томится. Желудки и сердечки от долгой готовки только мягче станут. Печенка пересохнет, поэтому куриную печенку я пока оставлю на холоде, а вечером быстро обжарю с луком на сале и вмешаю в кашу.
Десерт… Ну что ж, Петр Алексеевич, сами напросились. Будет вам полено, и радуйтесь, что на десерт, а не по голове. С классическим рождественским возиться некогда, поэтому возьму другой рецепт, попавшийся мне в старом – изданном еще до моего рождения – журнале. «Советская женщина», кажется. Рядом с рецептом была статья, предлагающая варианты новогодних подарков для членов семьи, – и, помнится, я с горькой усмешкой подумала, что как минимум от этой проблемы я избавлена.
Интересно, а дарят ли друг другу подарки на солнцеворот?
Ладно, об этом я подумаю потом. Сейчас – дело. Начнем с бисквита.
Значит, белки отдельно, желтки отдельно. Сахара по минимуму, только чтобы стабилизировал пену – хоть постоялец и платит, едва ли его порадует десерт по цене чугунного моста. Восполню до нужной сладости пропиткой на патоке. Растереть желтки с толикой сахара. Взбить белки. Работать венчиком совсем не то, что миксером, но, с другой стороны, мне сейчас и идеальные твердые пики не нужны. Теперь выложить белки на желтки и аккуратно, ситом, по частям всыпать муку. И перемешивать тоже аккуратно – вилкой, снизу вверх, плавными движениями, чтобы как можно больше воздуха осталось в тесте, чтобы не осело прямо на глазах.
Противень я смазала смальцем и присыпала мукой. Вылила на него бисквит и сунула в печь. Тонкий, не больше четверти часа будет печься. Но и эти четверть часа можно использовать с толком.
Залить соленые грузди водой, пусть лишняя соль уходит. Перебрать потроха. Печенку – убрать до завтра. Сердечки – срезать жир и сосуды. С желудками пришлось повозиться: разрезать, снять пленки, промыть. Промыть гречку. Сложить все это в чугунок.
В другой чугунок – задел на рыбный бульон. К утру в печи станет ароматным и крепким.
Я выпрямилась, потянулась. Спина ныла. В печи тихо потрескивали угли.
Бисквит. Пора проверить. Тем более что из печи уже тянуло тем теплым, чуть ванильным духом, по которому хорошая хозяйка не глядя определит готовность бисквитов. Я отодвинула заслонку. Полюбовалась – золотистый, пышный, насколько это возможно для изначально тонкого слоя, поднялся равномерно. Я накрыла противень полотенцем, натянув его как следует, перевернула. Скатала рулет прямо на полотенце, чтобы не слипся – пока бисквит теплый, он послушный и мягкий, потом свернуть рулет будет сложнее.
Теперь немного подтопить печь, чтобы жар продержался до утра. А пока прогорают поленья – настоящие – займусь кремом для рулета. Заварной плюс масло: крем муслин. Не такой жирный, как чисто масляный, но плотный и шелковистый. Из оставшихся белков сделаю крем для «коры», потому что полено будет березовым. Я пристроила миску на край печи, в ровное мягкое тепло – и теперь уже пришлось взбивать белки как следует, иначе потечет и будет лужа вместо коры.
Пока оба крема остывали, я подготовила пропитку. Развела патоку водой, прогрела, пока равномерно не разошлось. Плеснула пару ложек «настоящего бренди из Шаранта». По кухне поплыли такие ароматы, что впору себе плеснуть. Ничего, перебьюсь: спиртное только добавит усталости, а день снова был слишком длинный.
Оставалось только собрать. Аккуратно развернуть остывший бисквит. Сбрызнуть его пропиткой – опять пригодилась кисточка из перьев. Ровным слоем намазать крем и свернуть обратно. Белковый крем сверху, не слишком старательно разравнивая: кора. Теперь маком – поперечные полоски бересты.
Я отступила на шаг, критически разглядывая свое творение.
Неплохо бы еще мха добавить. Так-то «мох» делается за пару минут в микроволновке. Но у меня ни микроволновки, ни зеленого красителя. Фиалку лучше не греть: нежный зеленый превратится в грязно-бурый. Так что обойдется Петр Алексеевич без мха. Одним поленом.
Оставалось только убрать его в холод, сгрести поближе к устью угли. Сунуть ухватом к дальней стене гречку – там температура как раз для долгого томления. Чуть поближе – чугунок с будущим бульоном для ухи, ему надо вариться, пусть и медленно. Закрыть печку. И можно с чистой совестью отправляться спать, что я и сделала.
Глава 5
5.1Проснулась я оттого, что нечто мягкое и пушистое невыносимо щекотно прошлось по носу. Я мотнула головой. Щекотка не унялась. Я чихнула, открыла глаза – и обнаружила прямо перед носом беличью задницу. Луша сидела у меня на подушке и деловито водила хвостом по моему лицу.
– Ты это нарочно, – сказала я хриплым со сна голосом.
Луша развернулась ко мне мордой и ехидно цокнула. Разумеется, нарочно. А то бы я проспала до обеда, и кто тогда даст белке яблочко, орешки или семечки? Кто будет кормить постояльца и печь пряники?
– Умница. – Я погладила ее по спинке. Потянулась.
В комнате было темно. За окном – темно. Который час – не разобрать. Я нашарила на столе лучину, запалила ее от углей в печке. Как была, босиком, выглянула в коридор, где стояли напольные часы. Без пятнадцати шесть. Пора вставать, чтобы постоялец получил свой самовар вовремя.
