Хозяйка старой пасеки – 4

Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.

– Останови, – велел Стрельцов извозчику. – Прошу прощения, Глафира Андреевна.

Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.

Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.

В толпе одобрительно засвистели.

– Это ж деньги! – ахнула Матрена. – Муж из города привез, показывал. Ассигнации.

Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:

– И все же медь да серебро – оно вернее будет.

Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.

– Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! – радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! – Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!

Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:

– Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!

– Да погоди ты! – отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. – А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!

Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко – я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.

На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.

– Разойдись.

Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.

– Вам не следовало выходить из двуколки, – сказал он, подавая мне руку. – Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.

Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.

– Еще раз прошу прощения за задержку. – Стрельцов взобрался на козлы. – Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.

Повозка тронулась.

– Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, – с горькой усмешкой добавил Стрельцов. – Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.

Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:

– А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.

Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я – о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня – если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь – и я тому отличный пример.

Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить – и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.

Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.

Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал – в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет – не он. Или решит спасать падшего ангела – ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.

Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно – да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.

Как ребенок, честное слово.

Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору – и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.

– Посиди здесь, – велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.

Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.

– Я скучал, – выдохнул Кирилл.

И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.

Я потянулась навстречу его губам – требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине – все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

– Во всем здании слуховые трубы, – шепнул он. – Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

– Пожалуйста, Глафира Андреевна. – Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.

– Позвольте. – Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.

Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.

– Да, – сказал Стрельцов.

Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…

Кирилл сам разлил нам чай.

– Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…

– Не стоит. – Я прокашлялась. – После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.

– И простите меня за медлительность. Я должен был…

Я покачала головой.

– Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… – Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. – Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы – опасный человек, Кирилл Аркадьевич.

Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.

– Не для вас.

– Очень на это надеюсь. – Я улыбнулась. – Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.

– Это было бы недостойно дворянина, – тонко улыбнулся он.

Притянул к себе лист бумаги.

– Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.

Я криво усмехнулась.

– Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…

Стрельцов закашлялся.

– Простите, мужественные усы, – поправилась я.

Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.

– К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой – уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…

– Исключено, – перебила я. – Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.

– Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, – возразил Стрельцов. – Однако понимаю. Бегство – не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.

– Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…

Он жестом прервал меня.

– Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супругов вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина – пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.

– Поняла, – медленно произнесла я. – Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.

– Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.

– Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…

Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.

– Что пишет батюшка?

Плечи Эраста каменеют. Он резко – так что я теряю равновесие и едва не падаю – встает и бросает письмо в камин.

– Ты возвращаешься домой.

– Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?

– Никогда. Ты едешь домой, Глаша.

Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.

– Но…

– Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.

– Что?

Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?

Этого не может быть. Просто не может.

– Священник оказался расстригой.

Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?

Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них – чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.

Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю – просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.

– …слышишь меня? Глафира!

Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.

Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо – злое, чужое – но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.

Ничего.

– Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?

Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко – встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…

Нюхательные соли. Это – нюхательные соли.

Я вцепилась в его запястье.

Теплое.

Жесткий обшлаг под пальцами.

Запах нашатырки словно разъедает мозг.

– Матрена! Барышне плохо!

Хлопнула дверь.

Я зажмурилась так, что заболели глаза.

– Все… хорошо.

Настоящее. Это – настоящее.

Только голова кружится.

Стрельцов подхватил меня на руки, отнес на кушетку в дальнем углу комнаты.

– На, обмахивай.

Матрена старательно замахала над моим лицом кожаной папкой – так что волосы защекотали мне лоб. Полезли в глаза.

– Хватит, – выдохнула я. – Я пришла в себя.

Я приподнялась на локте. Матрена тут же помогла мне сесть.

– Вы побелели и начали падать, – сказал Стрельцов. – Что случилось?

– Я вспомнила.

– Воспоминания оказались настолько невыносимы?

– Они появились. И это… оглушило меня. – Я вздохнула. – Справлюсь.

– Если вам слишком тяжело, мы можем продолжить у вас дома. В привычной обстановке будет легче.

– Справлюсь, – повторила я.

Стрельцов поставил стул напротив меня, заглядывая в лицо.

– Просто… я не притворялась когда рассказывала о потере памяти. И воспоминание… чересчур яркое. Словно наяву. Видимо, я слишком сильно хотела забыть. – Я потерла виски.

Сперва сон-не-сон. Теперь вот это.

Неужели память настоящей Глаши возвращается?

И что тогда будет со мной? Две личности в одном теле – это уже шизофрения какая-то.

Останусь ли я собой?

Или я схожу с ума?

Под носом снова оказался вонючий флакончик. Я отодвинула его.

– Бывает, что потрясение… стирает воспоминания, – медленно произнес Стрельцов. – А потом они возвращаются. Внезапно. И болезненно. Я видел такое, когда выздоравливал после ранения.

Я кивнула. Со своей точки зрения он был прав. Посттравматический синдром. Флэшбэки. И я – по-прежнему я. Раненая. Почти сломленная. Но все же я.

Вот только это не мои флэшбэки. Прежняя Глаша – не я.

– Вы говорили, что потеряли память, когда увидели мертвую тетушку. Но, возможно, подобные провалы бывали и раньше. Не зря же вас… простите. Не зря же вас сочли недееспособной.

– Я не знаю, что вам ответить.

Нет. Я – в любом случае я. Личность – это не только память. И воспоминания пятнадцатилетней девочки, впервые в жизни столкнувшейся с предательством, не изменят меня. Я – взрослая женщина, которая научилась твердо стоять на ногах, даже когда все рушится.

– Вам не нужно ничего отвечать. Отдохните, пока не подадут мою коляску, и мы вернемся в Липки, – сказал Стрельцов.

– Нет.

Я – не та Глаша. Я не сломаюсь. Потому что теперь есть те, кто смотрит на меня как на опору. Матрена с дочкой у юбки. Варенька, которая видит во мне старшую сестру. Марья Алексеевна, впервые с тех пор, как выросли дети, почувствовавшая себя нужной. Деревенские подростки, у которых загораются глаза, когда закорючки собираются в слова.

И даже исправник…

Я справлюсь.

А Заборовский… Где-то в глубине души растерянность и страх сменились холодной, расчетливой ненавистью.

– Закончим то, что начали. Этот человек должен получить по заслугам.

– Что вы вспомнили, если не секрет?

– Как он объявил, что Гла… я должна вернуться к родителям, потому что венчание было ненастоящим. Наверное, вы правы, когда говорили о потрясении. Вернемся к делу.

Я рассказывала о том, что произошло на рынке. Стрельцов записывал. Когда он услышал про монету, перешедшую из рук в руки, мрачно покачал головой, но комментировать не стал. Я тоже не стала. Со своими подчиненными он разберется без меня.

Наконец он присыпал записи песком.

– Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте, коляска уже подана.

Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.

– Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.

– Спасибо, барышня, – поклонилась она.

Глава 6

Коляска мягко покачивалась на рессорах. После дрожек извозчика, которые на мостовой вытрясли из меня, кажется, все внутренности, это мерное покачивание успокаивало. За коляской ровно цокали копыта Орлика.

Осталась позади городская застава, булыжники сменились укатанной землей дороги. У меня сами собой начали опускаться веки. Встали мы затемно, да и день выдался тот еще.

Однако я мигом проснулась, когда Стрельцов велел Гришину остановиться. Привязал поводья своего коня к козлам и сел в коляску напротив меня. Матрена тут же сжалась в углу, стараясь стать невидимой.

– Глафира Андреевна, я не спросил вас, когда записывал ваш рассказ, но должен спросить. Почему вы не сообщили мне, что Заборовский вас преследует?

Я пожала плечами.

– Вы сами все видели.

– Не все. Я не мог знать о стычке в вашем парке. Почему вы не сообщили об этом сразу?

– А смысл?

– Мне неприятно думать, что вы сочли, будто я не в состоянии вас защитить.

Ох уж это мужское самолюбие!

– Зачем махать кулаками после драки? Доброе слово и дрын оказались достаточно убедительными. Заборовский убрался. Когда вы вернулись в мое имение, я не видела смысла беспокоить вас такой ерундой. Я и сейчас не рассказала бы, если бы вы не попросили описать все его выходки.

– Ерундой? – возмутился он. – Огневик, которым угрожают барышне, не ерунда.

– Он скажет, что я его сама спровоцировала. Что поощряла его домогательства.

Стрельцов жестом попытался меня перебить. Я не остановилась.

– Он защищался от пса. Или дворника. Знаете ли, топор, которым мужик угрожает дворянину, тоже не ерунда. – Я усмехнулась. – Господин бывший гусар ко мне со всей душой, не знает, как искупить свои грехи, а барышня, которую только-только признали душевно здоровой, спускает на него пса. Кому поверят все?

– Я – не все.

– Я знаю. – Щеки зарделись. – Знаю, что вы верите, что я его не поощряла. И будь дело по-настоящему серьезным…

– Угроза жизни – куда уж серьезнее. Вы были вправе защищать себя и свою честь всеми доступными вам способами. И у вас были все причины это сделать.

Я снова пожала плечами.

– Повторюсь, я не видела причины вас беспокоить. Вообще кого бы то ни было. Я и Марье Алексеевне не рассказала. Справилась же, так о чем говорить?

– Справились? Он убрался, ничуть не пострадав, а вы остались одна, дрожа от пережитого, и…

– Вовсе я не дрожала! И пострадало как минимум его самомнение!

Потому Заборовский и решил отыграться сегодня. Публично.

Стрельцов тяжело вздохнул.

– Я знаю, что вы особа решительная и не склонная полагаться на чужую помощь. Это вызывает восхищение, правда. И я понимаю – или думаю, что понимаю, – ваше желание ни от кого не зависеть после всего, что вам пришлось пережить. Но… – Он посмотрел мне в глаза. – …Но вам стоит помнить, что есть люди, которым вы небезразличны. Которым ваша безопасность дороже собственного покоя.

Я опустила взгляд, чтобы не видеть, как краска тронула его скулы. Щеки горели. Взгляд будто приклеился к его рукам, к длинным пальцам, которые умеют быть такими…

Я зажмурилась и затрясла головой.

– Глафира Андреевна?

– Нет, ничего. – Пришлось прочистить горло. Нужно срочно сменить тему. – Молодой человек, который швырялся ассигнациями, – тот самый Лешенька?

Стрельцов на миг стиснул челюсти.

– Да. Я пригрозил ему, что, если он не прекратит, вышлю из уезда за нарушение общественного порядка. Хотел бы я знать, как он выведал…

Я покачала головой.

– Вы не хуже меня знаете, как распространяются слухи. Варенька наверняка не скрывала, что родители отправляют ее в редкую глушь, а этот молодой человек явно умеет беседовать с барышнями.

– Умеет, – скрипнул зубами он. – Остается надеяться, что моя кузина сменила предмет воздыхания. Нелидов, по крайней мере, порядочен.

Я не стала напоминать, как он обвинял бедного управляющего в охоте на богатых невест. Есть кое-что поважнее.

– Вы должны знать. Варенька пригласила Алексея в Липки. Она хотела доказать, что мы все несправедливы к бедному юноше.

– И?

Я поежилась под его потяжелевшим взглядом.

– Я не стала ей запрещать.

Стрельцов прикрыл глаза.

– Он не приехал, – добавила я, торопясь предупредить взрыв.

Он медленно выдохнул.

– Но приедет. Как только проиграется в пух и прах. И тогда?..

– И тогда я пущу его в дом, – пришлось мне признать.

– Пустите волка в овчарню?

Начинается!

– Вы считаете свою кузину овцой? Или это я удостоилась столь лестной характеристики? – не удержалась я.

– Неважно, что считаю я. Важно, что Варвара полагает себя настоящей хищницей, пожирающей сердца молодых людей.

Я фыркнула. Стрельцов остался убийственно серьезен.

– Она умеет вертеть сверстниками, это правда. Однако не понимает, что она не волчица, а щенок, который на один зуб даже не матерому, а просто молодому волку. Или вы хотите устроить им в своем доме арену и продавать билеты на это зрелище?

– Да. Я хочу устроить в своем доме арену. Только она будет зрительницей.

Стрельцов вскинулся, я, забывшись, накрыла рукой его запястье, останавливая.

– Молодой волк, глупый и самонадеянный. Юная псица, которая впервые увидит его не в столичном лесу, вылизанном до последнего листочка, а в деревенской чащобе. Рядом с грейхаундом – по-настоящему умным и благородным. И где за всем этим будет наблюдать волкодав из Скалистых гор. Который может порвать любого, поусившегося на тех, кого он счел своими. И с которым можно безбоязненно оставить ребенка.

Кирилл замер. Я опомнилась, отшатнулась к спинке сиденья. Только ладонь все еще помнила тепло его кожи под обшлагом кителя. А Стрельцов смотрел на меня так, будто впервые видел.

– Оказывается, вы умеете льстить, Глафира Андреевна.

Я опять зарделась. Зачем-то расправила юбки.

– Я не льщу. Просто… что вижу, о том и пою.

Я глупо хихикнула. Господи, я опять веду себя как малолетка!

– И что еще вы видите? – Голос его стал ниже, бархатом скользнул по коже.

Матрена, кажется, перестала дышать.

Матрена и Гришин. Как хорошо, что они здесь. Чтобы удержать нас…

От безумства.

– Многое, – тихо ответила я. Заставила себя поднять взгляд. – Например, что волкодавы редко лают. Обычно их присутствия достаточно, чтобы восстановить порядок.

– А если недостаточно?

– Тогда они действуют. Быстро. Решительно. Без лишних слов.

Он наклонился ко мне – совсем немного, но воздух между нами словно загустел.

– Вы играете с огнем, Глафира Андреевна. Даже волкодавы иногда… срываются с цепи.

– Только если их слишком долго держать на привязи, – прошептала я.

Повисла тишина. Носок его сапога коснулся моей туфельки. Движение, совершенно незаметное под ворохом моих юбок, – но от этого прикосновения, от его взгляда глаза в глаза по ноге пробежала горячая волна.

Сердце заколотилось как ненормальное. Я в самом деле играю с огнем.

Стрельцов выдохнул. Резко, неровно. Откинулся на спинку сиденья, будто разрывая между нами невидимый провод под напряжением.

– А что до моей кузины… Надеюсь, она в состоянии увидеть разницу между золотом и елочной мишурой. Однако волкодава натаскали рвать волков. И он не станет ждать, когда волк укусит. Даже когда покажет зубы.

А еще он больше не станет ждать, пока я скажу «да». Потому что я уже сказала это – без слов.

Потому что мы оба действительно знаем, чего хотим.

– Кажись, это ваши, барышня? – сказал Гришин, указывая вперед.

Я всмотрелась. По дороге неторопливо трусила лошадка, запряженная в почти пустую телегу. Телегой правил мужик. На положенной поперек нее доске восседал молодой человек в господском платье.

– Наши! – обрадовалась Матрена. – Барышня, дозвольте мне в телегу перебраться. Не по чину мне в господской повозке сидеть. А господин управляющий пусть с вами…

– До Липок совсем немного осталось, – удивилась я.

– Все равно.

Я не стала настаивать. Тем более что лучше говорить с управляющим о делах, чем переглядываться с Кириллом, чувствуя, как нарастает напряжение между нами – то напряжение, что уже едва не прорвалось в его кабинете. Безумие.

Но слишком уж притягательное безумие.

«Любовница». Я попробовала это слово на вкус. Женщина, с которой проводят ночи. С которой можно расстаться в любой момент, если угаснет желание. Не жена.

Вот только для меня не существовало священного таинства брака, скрепляющего союз на небесах. Я привыкла, что люди сходятся потому, что хотят быть вместе, и расходятся, когда понимают, что по отдельности им будет лучше. Я была женой – и это оказался лишь ярлык. Он не гарантирует счастья. Не защищает от разочарования. Не спасает от одиночества в постели, где ты вроде бы не одна.

Статус. Вот в чем разница. Но мне не нужен статус. Мне нужен он. Этот совершенно невыносимый мужчина, с которым мы через пару лет законного брака просто пристукнем друг друга – да что там, полчаса назад он чуть не довел меня до очередного скандала своим «волком в овчарне».

И все же он нужен мне. Его объятья, его поцелуи, его шепот в темноте. Его взгляд, когда он думает, будто я не вижу. Я хочу быть с ним. Без разрешения. Без титула. Без оправданий.

Вот только когда наша связь всплывет, цена будет высока. Готова ли я ее заплатить? Я не знала ответа.

И потому я облегченно вздохнула, когда Матрена, не забыв поклониться, перебралась к Герасиму, а на сиденье рядом со Стрельцовым устроился Нелидов.