Хозяйка пряничной лавки

– Прошу прощения. Мне не передали.

– Я так и понял. Если не считать этого недоразумения, завтрак и обед были намного лучше вчерашнего ужина, – произнес он тоном завуча, внезапно обнаружившего пятерку в аттестате отъявленного двоечника.

Мне захотелось запустить в него тряпкой или чем-то потяжелее. Однако клиент всегда прав, даже если ведет себя как надутый индюк.

– Примите за труды. – Постоялец положил на край стола медный кругляш. – Надеюсь, что и в следующие разы трапеза будет соответствовать этому уровню.

– Благодарю, – склонила я голову.

Когда-то – когда я работала в общепите во время учебы – я получала чаевые регулярно. Прибавка к зарплате. Своего рода подтверждение, что клиент доволен. Потом… технологам не дают чаевые. Разве что премии. И вот – снова. От человека, который вчера обозвал меня публичной девкой.

Но, пропади оно все пропадом, он оценил. Пусть таким тоном, будто хвалил дрессированную собачку за удачный трюк. Несмотря на допотопную печь и дрова, я все же умею создавать вкусную еду.

И я не буду думать о том, что после теткиной стряпни угодить едоку не так уж сложно.

В конце концов, это первые деньги, заработанные мною здесь, в этом мире. Заработанные честно, своими руками и головой.

– Ужинать я буду в гостях, поэтому можете не утруждаться, – прервал он мои мысли.

– Спасибо, что предупредили.

Он передернул плечами. То ли «не за что», то ли «сдалась мне твоя благодарность». Развернулся к двери. Я взяла со стола монету. Десять змеек. Почему-то они грели куда сильнее печи.

Десять змеек.

Полкурицы.

Треть стопки бумаги.

– Петр Алексеевич! – окликнула я, удивляясь сама себе.

Он обернулся. Напряженный, настороженный. Будто ждал от меня какой-то дикой выходки или неприятной просьбы.

– Вы не знаете, где в городе учат грамоте? – Я вспомнила детишек в шинелях и добавила: – Взрослых, я имею в виду.

Брови постояльца взлетели на лоб. Он окинул меня долгим оценивающим взглядом. Будто впервые видел.

В следующий миг передо мной снова был надутый индюк.

– Зачем это вам?

– Чтобы в следующий раз никто не ставил от моего имени крестик под договором, который я не могу прочитать.

Он чуть усмехнулся.

– В нем не было ничего предосудительного. Слово дворянина.

– И тем не менее, – уперлась я.

Он помолчал.

– Считайте, что вы уже нашли учителя. Бумага и перья у меня есть. Завтра. В восемь утра. Не опаздывайте.

Он ушел, я осталась стоять совершенно озадаченная.

Я даже не могла решить, что озадачило меня сильнее – его реакция или собственное нахальство. Это называется, я собиралась держаться подальше от постояльца. Как и он от меня – если судить по всему его поведению до этого момента.

Так что изменилось?

Мой ум и любознательность растопили лед его души? Ватный халат и валенки сразили в самое сердце? Он вспомнил о бескорыстной помощи ближнему?

Я рассмеялась.

Однако у всего есть причина. И цена. Так что ему нужно?

Просто развеять провинциальную скуку, обучая прелесть какую дурочку грамоте и потешаясь над ее ужимками, призванными его соблазнить?

Вот только не было в его взгляде скуки. Был интерес. Острый, холодный, как опасная бритва.

Во что я вляпалась и не стоит ли дать задний ход, пока не поздно?

Нет. Мне нужна грамота. Даже если бы я и дальше собиралась существовать на деньги от сдачи половины дома, я должна понимать, что подписываю. «Слово дворянина» звучит красиво, но слишком уж много мне довелось встречать хозяев собственному слову: сам дал, сам обратно взял. Это даже если не вспоминать о том, что перспектива всю оставшуюся жизнь прислуживать постояльцам меня совсем не вдохновляла. Нет, ничего зазорного я в этом не видела: честная работа – всегда честная работа. Но хотелось верить, что я способна на большее.

Стоп!

В восемь утра! А готовить-то когда, чтобы обед был к сроку?

Я дернулась было в коридор. Остановилась.

Способна на большее – значит в состоянии и спланировать все как надо. И вообще, прежде чем завоевывать мир, нужно бы разобраться с грязной посудой.

Эта медитативная рутинная работа всегда меня успокаивала. Но не сегодня. Бог с ним, с постояльцем, рано или поздно его истинные намерения проявятся, тогда и буду решать, как поступить.

Но что делать с теткой?

Вчера она испугалась остаться одна. Сегодня, похоже, опомнилась. Да и в самом деле: мне идти некуда, не к Ветрову же. Выгнать из дома старуху я тоже не смогу. Отобрать деньги силой? Стыдно. Можно сколько угодно вспоминать о том, что она-то не стыдилась лупить едва живую племянницу по щекам, но хороша же я буду, если ей уподоблюсь. Много лет я пыталась превратить звереныша, какой я вышла из детдома, в цивилизованного человека – и, кажется, чересчур в этом преуспела.

Да и хуже нет, чем устраивать в доме полноценную войну.

Ведь как-то я справлялась с не слишком радивыми подчиненными. Однако там у меня была репутация и полномочия руководителя, а здесь?

Я вертела варианты так и этак – и ничего не могла придумать. Или я просто хочу всего и сразу? Я только второй день в этом мире, неудивительно, что ум за разум заходит.

Что ж, раз голова отказывается работать, поработаю руками. Вчера я сменила одежду и постельное белье. Надо бы выстирать. И что там тетка говорила про предписание от управы? Штраф мне точно не нужен.

И постельное, и сорочки были из плотного льна, так что я пока просто закинула их отмокать в щелок. Теперь снег.

Вздохнув, я постучалась в теткину комнату.

Тишина.

Я стукнулась еще раз.

– А? – как-то неуверенно донеслось из-за двери.

– Тетушка, можно?

Снова тишина. Шаги – шаркающие, совсем не похожие на ее тяжелую поступь. Тетка приотворила дверь на ладонь и уставилась на меня так, будто за моей спиной стоял не меньше чем отряд ОМОН. Я даже оглянулась, чтобы убедиться – в коридоре никого.

– Чего шумишь? – проворчала она, но в голосе прозвучало что-то похожее на растерянность.

До меня вдруг дошло. Ни одного замка ни на одной двери. В этом доме не было принято уединение. К тетке наверняка никто никогда не стучался. Не спрашивал разрешения войти – еще чего, стучаться к приживалке. Ну разве что прислуга – да и та наверняка быстро переняла отношение хозяев.

То, что для меня было совершенно машинальной вежливостью, ей было абсолютно непонятно.

Все-таки надо озаботиться замками. Чтобы мой дом действительно стал моей крепостью. Потом. А пока…

– Тетушка, я забыла, где взять лопату для снега. Расчищу улицу.

– «Забыла», – передразнила она. – Отродясь не знала. В сарае, во дворе. Только виданое ли это дело, чтобы ты как простая баба…

– А я теперь и есть простая баба. Батюшка помер. Муж выгнал. – Я улыбнулась. – Чай, не барыня. Справлюсь.

Тетка захлопала глазами.

– Справится она, – опомнилась она наконец.

– Так деваться некуда, – с той же спокойной улыбкой ответила я. – Ключ от сарая дашь или со мной сходишь, проследишь, чтобы я лопату для снега с лопатой для хлеба не перепутала?

Тетка хихикнула.

– С тебя, кулемы, станется. Не пойду. Кости ноют, видать, погода меняться будет. А сарай не закрыт.

– Спасибо, тетушка. Первый этаж тоже не закрыт?

Она подобралась.

– А там тебе что делать?

– Осмотрюсь. Нам с тобой жить на что-то надо. Постоялец платит, но, может, первый этаж тоже кому сдадим. Там ведь лавка была?

– Еще чего, – ощетинилась тетка. – Чужим лавку сдать. Да батюшка твой в гробу перевернется!

– Батюшка в гробу перевернется, если его родня по миру пойдет, – огрызнулась я. Добавила, уже мягче: – Он, поди, смотрит с того света и горюет, на кого нас покинул. Только мы с тобой друг у друга и остались, тетушка. Нам с тобой вместе и крутиться.

Удивительное дело – мне надо было на нее злиться, но мне было ее жаль. Как ни печально сложилась ее жизнь, она была относительно устроена. А потом все рухнуло – в старости, когда привыкать к переменам вдвойне трудно.

– Заодно посмотрю, может, и осталось там чего полезное. Да хотя бы утварь какая, которую можно продать.

– Расторговалась…

Она отошла от двери, и я решила было, что разговор окончен. Но тетка сунула руку под подушку и вытащила оттуда связку ключей.

– Вот этот от лавки, от черного хода. Этот от парадного. Эти три от ставен. Да смотри, не перепутай.

– Не перепутаю, тетушка.

Глава 7

Лопаты в сарае не оказалось.

Я обошла помещение по кругу раз, другой, надеясь, что не заметила ее среди хлама. Растрескавшиеся корыта, бочки без дна и заржавевшие обручи, какие-то сундуки, деревянные дуги и палки, метлы и бог знает что еще…

Кроме лопаты для снега.

Или я слепая, или тетка что-то напутала.

Я перепроверила еще раз. Лопаты не было. Оставалось только пойти к тетке и, выслушав очередное «кулема», все же попросить ее самой показать, где искать.

Я подошла к дому и услышала с улицы мерное шорканье.

Неужели Анисья все же наняла дворника, а мне не сказала, потому что забыла? При всех странностях тетка все же не походила на маразматичку, или как там называются выжившие из ума старухи. Не сказала в каких-то воспитательных целях? Это, пожалуй, возможно, но…

Продолжая размышлять, я раскрыла калитку в глухом заборе, вышла на улицу. Шорканье стало громче.

Это был не дворник.

На расчищенном до гладкости тротуаре орудовал лопатой постоялец. Размашистыми, уверенными движениями отбрасывал снег то к забору, то на мостовую. Без полушубка, только в суконном сюртуке, который совершенно не сочетался с валенками. Без шапки. Редкие снежинки оседали на волосах и тут же исчезали, растаяв.

Я замерла у калитки, не решаясь ни окликнуть его, ни уйти.

Порыв ветра сдернул с лопаты снег, швырнул постояльцу в лицо. Тот фыркнул, мотнул головой. Стер капли с лица и рассмеялся. Негромко, но от души, запрокинув голову. Строгие, жесткие черты его смягчились – еще молодой мужчина радовался снегу, как мальчишка.

Он снова провел по лицу рукой в перчатке, весело бормоча себе под нос: «Вот так-то, а то в этих клятых ломбардиях снега зимой не выпросишь».

Сердце гулко стукнуло. Я смутилась, будто подглядывала за чем-то очень личным. Не предназначенным для посторонних глаз. Отступила, чтобы тихо прикрыть за собой калитку, но петли предательски скрипнули.