Счастье рядом

Наталья Подойницына

Счастье рядом

Глава 1. Недовольство жизнью

В селе Солнечном, затерявшемся среди бескрайних полей и густых лесов средней полосы России, жизнь текла своим размеренным чередом. Здесь каждый знал соседа не только в лицо, но и досконально помнил все его радости и огорчения. Именно в этом тихом краю жила женщина по имени Любаша.

Со стороны её семья казалась вполне благополучной: непьющий, работящий муж, подрастающие дети, крепкий дом — живи да радуйся. Но самой Любе с каждым днём всё настойчивее казалось, что для настоящего счастья этого слишком мало. Будто оно, это самое счастье, спряталось где-то глубоко — под слоем набранных за годы семейной жизни лишних килограммов, вечной усталости и тихого, но постоянного раздражения.

Это недовольство копилось годами, точно серая пыль на самых верхних полках платяного шкафа, до которых никогда не доходят руки. Оно прорывалось наружу в мелочах: в том, с какой глухой злостью Люба швыряла в пластиковый таз грязное бельё, как невесело, с треском отрывала листок настенного календаря, будто хотела стереть из памяти очередной прожитый день. Её жизнь незаметно превратилась в заезженную пластинку, где хрупкая игла старого проигрывателя раз за разом спотыкалась об одну и ту же царапину.

Теперь её раздражало абсолютно всё: липкая грязь на пороге от пролитого варенья, слишком громко чирикающие под крышей воробьи — и особенно муж Иван. Стоило ему, едва придя с работы, по привычке потянуться к ней и попытаться обнять за талию, как Люба внутренне каменела: никакой талии там уже не было. Даже собственные дети — десятилетняя Алёнка и четырнадцатилетний Женя — казались ей какими-то неопрятными, вечно шумящими, будто не вписывались в её представление о семейной идиллии. Ей отчаянно хотелось стать прежней — той стройной, жизнерадостной, на которую Иван когда-то смотрел, затаив дыхание.

Сейчас же в его взгляде она читала не любовь, а какую-то озадаченную, глухую грусть. А может, и вовсе разочарование. И это ранило сильнее всего.

Однажды вечером Иван, получив на стройке премию, принёс домой большой шерстяной платок с длинными, густыми кистями. Платок был по-настоящему красивым — мягким, тяжёлым, глубокого цвета спелой вишни. Люба машинально прижала ткань к щеке, ощутив уютное, обволакивающее тепло. Но такие подарки он никогда прежде не выбирал. Раньше, в их прошлой, счастливой жизни, он дарил ей лёгкие духи, серебряные серёжки, целовал при этом в шею, а сам свёрток обнаруживался потом под подушкой.

«Значит, намекает, — обожгла Любу внезапная, ядовитая мысль. — Намекает, что молодость ушла, красота мне больше ни к чему и пора кутаться в бабьи шали, пряча под ними лишний вес».

В горле перехватило. Люба резко набросила платок на плечи, шагнула к трюмо, и тяжёлые вишнёвые кисти предательски подчеркнули раздавшуюся ширину груди и бёдер. «Не спрятать», — горько подумала она, глядя на своё отражение. Сладкий вкус сюрприза мгновенно обернулся во рту удушливой горечью.

Видя, как гаснут глаза жены, и какая беспросветная тоска поселилась в доме, Иван лишь беспомощно вздыхал. Пытаясь хоть как-то расшевелить Любу, он однажды вечером заглянул на кухню, сияя от радости:

— Любаш, а давай летом в Турцию махнём, на море! Ты же всю жизнь об этом мечтала!

Но вместо долгожданного восторга женщину накрыла чёрная, липкая волна ужаса. Море. Пляж. Открытый купальник. Перед глазами замелькали глянцевые картинки из интернета: стройные, загорелые девушки на фоне пронзительно-бирюзовой воды. А рядом с ними — она: располневшая, нелепая, вынужденная сидеть в душном парео под зонтиком, чувствовать, как пот струится по спине, и исходить глухой завистью к красоткам. Далёкая девичья мечта в один миг обернулась кошмаром. Люба закрыла лицо руками и разрыдалась так горько и безутешно, что Иван растерянно отступил на шаг, совершенно ничего не понимая.

А сегодня она вдруг услышала от мужа слова, от которых сердце сжалось ледяным обручем:

— Люб… Я ведь тебя люблю. Но иногда мне домой идти… просто не хочется. Как в тумане каком-то хожу, места себе не нахожу. Прямо тянет после смены с ребятами в пивную завернуть, понимаешь?

Слово «пивная» ударило Любашу, словно хлёсткая пощёчина. Весь воздух разом вылетел из лёгких. Ей показалось, будто дощатый пол уходит из-под ног, а сердце начинает биться где-то в горле — глухо, часто, панически. Мир, который до этого казался ей безрадостным и серым, окончательно накрыло густой чёрной пеленой. Она онемела.

Пивная? Её Ваня? Муж, который всегда, в любую непогоду, несмотря на адскую усталость после стройки, на всех парах летел домой — к ней, к детям, к её горячим пирогам? Это была не просто очередная семейная размолвка. Это была глубокая, зловещая трещина в самом фундаменте её семейного благополучия. Люба ведь любила мужа. И стать прежней, сбросить это гнетущее наваждение она хотела в первую очередь ради него, ради того самого восхищённого света в его глазах! А вышло так, что своими вечными придирками, унылым нытьём и бесконечным копанием в собственных комплексах она сама, своими руками оттолкнула близкого человека.

В голове Любы судорожно завертелись мысли, цепляясь за прошлое. Может, она окончательно потеряла вкус к жизни тогда, когда бросила работу поварихи в сельской столовой? Но ведь Иван сам настоял на уходе, оберегая её от тяжёлых кастрюль и изнурительного труда на ногах. Она мысленно оглянулась на прожитые годы. После рождения детей, прочно осев в огородно-домашних заботах, Люба отыскала утешение в кулинарии. Её поварское мастерство и пышная домашняя выпечка были для семьи главным праздником. Гордость распирала её, когда муж и дети за обе щеки уплетали стряпню, а Иван довольно жмурился: «Жена у меня — чистое золото!»

«Золото, которое незаметно обросло мхом вечного недовольства», — с горькой усмешкой подумала про себя Любаша.

Этот тихий вечер после страшного откровения мужа стал переломным. Любаша твёрдо решила действовать. На следующий день она напекла пирожков с капустой, приготовила сытный ужин и красиво накрыла на стол. Встретила семью с мягкой, тёплой улыбкой — настоящей, хоть и немного виноватой. А когда ужин подошёл к концу, и дети готовы были разбежаться по своим комнатам, она тихо попросила:

— Родные мои, выслушайте меня, пожалуйста.

Голос её предательски дрогнул, но Люба глубоко вздохнула и заставила себя продолжать:

— Мне нужен… отпуск. Не от вас, нет. Мне нужно время, чтобы разобраться с собственными проблемами. Я, кажется, совсем разучилась радоваться жизни и удручаю вас своим самокопанием. Хочу поехать в Феодосию, к сестре Ане. Буквально на неделю. Мне просто необходимо побывать там, где прошло моё детство, где я была юной. А то я, кажется, совсем забыла, какой была когда-то.

Иван смотрел на неё пристально, замерев и почти не дыша. Дети растерянно переглянулись. Десятилетняя Алёнка испуганно перевела взгляд с мамы на отца.

— Пап? — тихо позвала она. — А мы… мы тут без мамы справимся?

— Конечно, справимся, дочка, — твёрдо сказал Иван, и в его растерянных глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то очень похожее на робкую надежду. Он перевёл взгляд на жену. — Поезжай, Люба. Навестить сестру — дело святое. Подыши морским воздухом. Погрейся на солнышке. Только… звони обязательно.

— Мам, а ты нам сувениры с юга привезёшь? — улыбнулся четырнадцатилетний Женя, изо всех сил пытаясь разрядить повисшее в комнате напряжение.

Когда дети разошлись по комнатам и Иван отправился в ванную, Люба тихо закрылась на кухне, достала телефон и набрала номер сестры. Пальцы дрожали. Ещё месяц назад она не предполагала, что соберется к сестре в гости. Мысль о поездке пришла неожиданно.

Гудки тянулись бесконечно долго. Аня наконец ответила:

— Алло? Люба? Что-то случилось?

Люба прижала мобильный к щеке.

— Аня, привет. Я бы хотела к тебе приехать.… Мне сейчас очень нужно тебя увидеть. Можно?

На том конце провода повисла короткая пауза.

— Конечно, приезжай. Что за вопрос, — тихо, но твёрдо ответила она. — Буду ждать.

И от этих простых слов внутри у Любы стало теплее.

Иван уже крепко спал, когда Любаша собирала чемодан, тихонько роняя слёзы в приглушённом освещении спальни. Но это были уже не прежние слёзы бессилия или обиды на весь мир. В них было предчувствие какого-то нового, немного пугающего, но жизненно важного решения.

Перекладывая вещи, она наткнулась на дне комода на старую заветную шкатулку. Там, завёрнутый в мягкую фланель, лежал тоненький серебряный браслет — подарок Ивана на их самую первую годовщину. Люба давно не надевала его, малодушно боясь порвать или потерять. А сейчас вдруг подумала: для чего берегла столько лет? На какую такую особую жизнь откладывала? Решительным движением она застегнула замочек на запястье. Это маленькое, почти позабытое украшение показалось ей первым осязаемым шагом — к той прежней, лёгкой и жизнерадостной Любе. Вслед за браслетом в чемодан, прямо поверх нескольких шерстяных кофт, полетело лёгкое платье цвета морской волны. Когда-то оно было её самым счастливым платьем. Вдруг пригодится.

Она закрыла замок чемодана с твёрдой уверенностью: едва она ступит на порог родительского дома и обнимет сестру Аню, все запутавшиеся ответы обязательно отыщутся сами собой…

На вокзале Иван молча нёс её тяжёлый багаж, бережно проводил жену до самого купе и аккуратно устроил вещи в багажном отсеке. Потом он неловко, как в юности, погладил Любу по щеке и крепко прижал к себе.

— Ты там… только не задерживайся особо, ладно? — тихо, в самое ухо попросил он.

И в его потеплевших глазах Люба без труда смогла прочесть: «Я буду очень скучать». На прощание она мягко поцеловала его в колючую щёку, и Иван, не оборачиваясь, грустно покинул вагон.

Состав со скрежетом и тяжёлым вздохом тронулся с места. За все долгие годы брака они ещё ни разу не расставались так надолго. Люба прильнула к стеклу, провожая взглядом одиноко стоящую, родную фигуру мужа, пока он не превратился в едва различимую точку на перроне. Сердце болезненно сжалось от странной смеси острой боли и накатившей нежности.

За окном поезда весеннее мартовское утро солнечно улыбалось первыми робкими лучами, обещая хорошее и исцеляющее путешествие.

Глава 2. Дорога в детство

Путь в Крым предстоял долгий, размеренно-тягучий. За вагонным окном бесконечной лентой проплывали мартовские поля, чернеющие леса и безликие полустанки. Когда поезд замедлял ход, проезжая крошечные станции, она доставала телефон и с удовольствием фотографировала пейзажи.

Ранняя весна уже вовсю хозяйничала на земле: проталины походили на лоскуты чёрного бархата на рыхлом, съеденном солнцем снегу. Природа медленно, но неумолимо просыпалась, и это трепетное дыхание весны, казалось, просачивалось сквозь двойные стёкла купе. Люба глубоко вздохнула. Впервые за долгие серые месяцы ей почудился в воздухе тонкий аромат скорых перемен.

Купе пока было свободным. Любаша оставалась наедине со своими мыслями — в звенящей тишине, непривычной после многолетнего домашнего шума. Не было вечного хлопанья дверей, бубнящего телевизора, бесконечных просьб подать-принести и растерянных детских криков: «Мам, а где мои носки?..» Здесь только она, мерный стук колёс и тишина, в которой вдруг стали слышны собственные мысли.

На одной из крупных станций, где состав замер на полчаса, Люба вместе с другими пассажирами вышла на перрон. Весеннее солнце припекало уже по-настоящему, ласково и щедро. Народ разбрелся в поисках съестных припасов и воды. На платформе густо пахло дизельным топливом и горячей выпечкой Поддавшись внезапному порыву, Люба купила в палатке вафельный стаканчик пломбира — точьвточь такой, как в детстве.

Сливочный вкус мгновенно унёс её в прошлое. Холодок таял на языке, превращаясь в густое молочное облако, а вместе с ним из глубин памяти всплывало чистое ощущение абсолютной радости. Тогда всё было проще: тёплое солнце над головой, мамина родная улыбка, липкие от лакомства пальцы и твёрдая уверенность, что завтрашний день будет самым прекрасным.

«Куда же делась та восторженная, лёгкая девочка, какой она была? — с тоской подумала Люба, глядя на тающий стаканчик. — Неужели она бесследно растворилась в бесконечных кухонных обязанностях, огородных заботах и этом вечном слове надо?

Перед глазами завертелись картинки: Феодосия, середина девяностых. Они с мамой и маленькой Аней стоят у киоска на Привокзальной площади — после тяжёлого, но удачного торгового дня на рынке. Мама, уставшая, но с сияющими глазами, молча смотрит, как две веснушчатые девчонки торопливо уплетают мороженое, боясь проронить на асфальт хоть каплю. Потом они идут в универмаг «Восход». Там мама на вырученные за овощи деньги покупает дочерям по новому платью. Ане, как младшей, всегда доставалось что-то пышное, с рюшами. Любе — более строгое, практичное, «на вырост», чтобы подольше носилось. Люба тогда отчаянно завидовала этим рюшам и той нежности, которой, как ей казалось, мама щедро одаривала только младшую дочку. Зато потом, дома, они обе кружились перед старым зеркалом в новых нарядах, а потом бежали в палисадник, срывали крупные малиновые бутоны мальвы и ловко вплетали их в волосы мамиными шпильками, гордо воображая себя сказочными принцессами.

А следом память услужливо подкинула другой, куда более горький образ. Маленькая лучезарная Анька, которая ходила за Любой хвостиком, хотела во всём походить на старшую сестру. А Люба, вовсю примеряя роль старшей, считала сестру ужасно надоедливой.

— Да отстань ты от меня, мелюзга! Иди к своим куклам! — резко бросала она, убегая к ровесницам на важные девичьи встречи.

И плевать ей было, что разница у них — всего пять лет. Аня тогда замирала, её огромные глаза мгновенно наполнялись горючими слезами, и она с плачем бежала жаловаться на кухню. Мама никогда строго не ругала Любу, а маленькую Аню гладила по голове, успокаивала и жалела. Сейчас, стоя на шумном перроне с подтаявшим мороженым в руке, взрослая Люба ощутила острый, почти физический укол стыда. Как она могла быть такой безучастной? И каково было маленькой Ане терпеть её несносный характер?

Протяжный вокзальный гудок возвестил об отправлении. Люба поспешно вернулась в купе. За время её отсутствия там уже обжились новые попутчики: благообразная пожилая пара и молодая девушка в очках, сосредоточенно записывающая что-то в толстом ежедневнике. Люба негромко поздоровалась. Ей приветливо ответили.