Зелёный огонь в конце бумаги

Рукопись снова ушла в Scribner’s.

Ожидание ответа было почти физическим состоянием. Он вслушивался в шаги почтальона. Письма стали существами с характером: одни приносили счета, другие – новости от друзей, третьи – ничего, и это “ничего” было самым жестоким.

В сентябре 1919 года пришло письмо от Максвелла Перкинса: роман принят.

Скотт выбежал на улицу так, будто дом загорелся счастьем.

Существует несколько версий того, как именно он праздновал эту новость. Вероятно, он рассказывал всем. Вероятно, сиял. Вероятно, был невыносим. Молодой автор, чей первый роман приняли, имеет священное право быть невыносимым в течение как минимум суток; если роман потом станет знаменитым, срок задним числом продлевается.

Он отправил телеграмму Зельде.

Можно представить, как он стоял у стойки, подбирая слова. Телеграмма не терпит литературных кружев: каждое слово стоит денег, а у него деньги всё ещё были драматическим вопросом. Но разве можно сообщить любимой девушке о начале судьбы сухо?

“РОМАН ПРИНЯТ. ГОТОВЬСЯ К СЛАВЕ. СКОТТ.”

Возможно, текст был другим. Но смысл был именно этот.

VII. Книга, которая распахнула дверь

“По эту сторону рая” вышел в марте 1920 года и сделал то, о чём мечтают первые романы и почти никогда не делают: попал в нерв времени.

Америка после войны хотела увидеть себя молодой, умной, усталой от старых запретов и готовой к новым ошибкам. Скотт дал ей зеркало, слегка льстивое, слегка насмешливое, достаточно блестящее, чтобы в него захотелось смотреться. Его герой, Эмори Блейн, был тщеславен, чувствителен, умён, сбивчив, романтичен и эгоистичен – словом, подозрительно похож на автора, но литература всегда начинается там, где автопортрет удаётся продать как портрет поколения.

Книга продавалась отлично. Рецензии спорили, но спорили громко. Скотт внезапно стал знаменит – почти за одну ночь, как потом напишут, хотя эта ночь длилась годы черновиков, отказов, долгов и унижений.

Зельда приехала в Нью-Йорк.

3 апреля 1920 года они поженились. Не было долгого испытательного срока, не было осторожного накопления мебели, не было благоразумной подготовки к семейной жизни. Они вступили в брак так, как входят в освещённый зал после того, как оркестр уже начал играть: слегка опоздав, красиво, уверенные, что вечер устроен для них.

Нью-Йорк принял их с восторгом и любопытством. Молодой писатель и его южная красавица-жена стали почти эмблемой эпохи, ещё не получившей окончательного имени. Потом Скотт назовёт её “веком джаза”, и выражение приклеится к десятилетию так прочно, будто его отчеканили на медной табличке у входа в ночной клуб.