Там, где поёт тень

– А если вопрос храбрый?

Федерико почувствовал, как где-то в доме громко рассмеялась женщина. Звук спас или разрушил момент – он так и не понял.

– Тогда, – сказал он мягко, – ответ может оказаться трусом.

Студент опустил глаза.

Они больше почти не говорили. Через неделю Федерико узнал, что тот уехал к семье. Через месяц забыл его фамилию. Но не забыл короткую паузу у окна, где возможная жизнь на миг показала лицо и тут же скрылась, как человек, заметивший слежку.

Такие мгновения потом возвращались к нему в стихах – не как воспоминания, а как раны, которые научились петь.

Тем временем Испания менялась медленно и нервно. Старое не уходило, новое не приходило – они толкались в дверях, мешая друг другу. В университетских кругах говорили о Европе, о свободе, о науке, о правах, о конце отсталости. В церквях говорили о падении нравов. В семьях говорили о приличиях. На улицах – о хлебе.

Федерико всё чаще чувствовал: Гранада дала ему корни, но если он останется здесь навсегда, корни станут верёвками.

Мадрид манил не столичным блеском. Манила возможность встретить людей, которые не будут требовать сначала объяснить, зачем тебе искусство. В Мадриде, говорили, есть Residencia de Estudiantes – место, где молодые люди читают, спорят, ставят опыты, смеются над стариками и иногда становятся знаменитыми раньше, чем научатся платить по счетам.

– Ты хочешь уехать? – спросила мать.

Они сидели вечером в комнате, где на пюпитре лежали ноты. Окно было открыто. С улицы доносились шаги, далёкий лай, голос продавца, задержавшегося допоздна.

– Хочу попробовать.

– Музыка?

– И музыка. И книги. И театр. Там всё сразу.

– Всё сразу бывает только в юности, – сказала она.

– Значит, надо спешить.

Донья Висента посмотрела на сына. Он говорил легко, но она слышала под этой лёгкостью нетерпение, почти боль. Матери слышат то, что дети тщательно не произносят.

– Мадрид не добрее Гранады.

– Я не ищу доброты.

– А что?

Он задумался.

– Простора.

Она встала, подошла к фортепиано, коснулась крышки.

– Простор иногда страшнее тесноты.

– Знаю.

– Нет, – сказала мать. – Пока не знаешь.

Он улыбнулся и поцеловал ей руку.

– Тогда пришлю письмо, когда узнаю.

Она хотела сказать ещё многое: чтобы был осторожен, чтобы не доверял каждому восхищённому взгляду, чтобы не тратил сердце на людей, которые любят только собственное отражение в чужом таланте, чтобы помнил – мир умеет наказывать тех, кто слишком заметен. Но вслух сказала другое:

– Возьми тёплую одежду.

Федерико рассмеялся.

– Мама, я еду в Мадрид, не в Сибирь.

– Тем более. В городах холоднее, потому что там люди делают вид, что им не холодно.

Он запомнил и это.

Перед отъездом он долго ходил по Гранаде. Поднимался к Альгамбре, смотрел на город, на крыши, башни, узкие улицы, на землю, которая держала слишком много прошлого. Ему казалось, что он покидает не место, а хор голосов. Каждый из них говорил: вернёшься. Никто не говорил – каким.

На вокзале отец держался практично: проверил багаж, дал наставления насчёт денег, знакомств, учёбы. Мать поправила ему воротник, хотя он был поправлен уже трижды. Родные говорили одновременно, носильщики кричали, поезд дышал паром и углём, как большое нетерпеливое животное.

– Пиши, – сказала мать.

– Обязательно.

– Не только когда нужны деньги.

– Тогда придётся писать очень редко, – вмешался отец.

– Папа, – сказал Федерико, – если я стану великим, долги будут выглядеть как часть биографии.

– Сначала стань человеком, который вовремя платит за жильё.

– Это гораздо труднее.

Отец хотел нахмуриться, но усмехнулся.

Поезд тронулся.

Гранада стала отступать. Сначала медленно, как обиженная женщина, потом быстрее. Федерико смотрел в окно, пока лица на платформе не смешались с дымом. Он чувствовал радость, тревогу, вину, ожидание. Внутри него словно открылась дверь, за которой шумели незнакомые голоса.

Он ещё не знал, что в Мадриде встретит людей, которые будут смеяться громче, думать дерзко и ранить точнее, чем принято в провинциальных гостиных. Не знал, что там появится юноша с глазами фанатика и художника, который однажды станет Сальвадором Дали. Не знал, что дружба может быть спектаклем, исповедью, дуэлью и пыткой. Не знал, что его собственное сердце окажется менее послушным, чем любая толпа.