Карты, снег и пепел

– Почему об этом не было доложено?

– Потому что у меня два телефона не работают, один связист убит, а второй ушёл искать врача.

Фон Бок почувствовал, как готовое замечание застревает в горле.

– Хорошо, – сказал он. – Отправьте людей к повозке. Мне нужен проход для артиллерии к десяти.

– К десяти будет, если мост не рухнет.

– Он рухнет?

– Всё когда-нибудь рухнет, господин капитан. Но не обязательно сегодня.

Сапёр отдал честь и ушёл.

Фон Бок остался один у стола. На школьной стене висела карта Бельгии, предназначенная для детей: яркие реки, города, аккуратные границы. Поверх неё теперь были приколоты военные схемы. Ему вдруг подумалось, что дети, учившиеся здесь, наверняка знали названия рек лучше, чем многие офицеры, пришедшие их форсировать.

На рассвете он вышел во двор.

Дождь прекратился. Над полем висел серый туман. Из-за дома доносились голоса; санитары несли кого-то на носилках. Лицо раненого было закрыто шинелью, но из-под неё виднелась рука – белая, неподвижная, с грязью под ногтями.

Фон Бок отвернулся.

Он увидел Мартенса, который сидел на ступенях школы и курил. Молодой лейтенант выглядел старше, чем накануне.

– Не спали? – спросил фон Бок.

– Немного.

– Что у вас?

– Ничего, господин капитан.

Это «ничего» было произнесено слишком быстро.

Фон Бок сел рядом, хотя не собирался.

– На войне «ничего» обычно означает что-то неприятное.

Мартенс усмехнулся без веселья.

– Вчера, в одной деревне… Наши люди решили, что по ним стреляли из дома. Там нашли старика с ружьём. Или без ружья. Я не знаю. В темноте всё было…

Он замолчал.

– Что произошло?

– Дом подожгли. Потом ещё два. Говорили, для порядка. Чтобы другим неповадно.

Фон Бок смотрел перед собой.

– Кто отдал приказ?

– Я не знаю.

– Узнайте.

Мартенс затянулся и закашлялся.

– И что потом?

Фон Бок ответил не сразу.

Он мог бы сказать: доложите по команде. Мог бы сказать: самовольство недопустимо. Мог бы сказать: расследование. Все слова были правильными. Но они вдруг показались ему слишком маленькими перед тёмными окнами деревенского дома, который он не видел и всё же уже представлял.

– Потом доложите мне, – сказал он.

Мартенс кивнул.

Фон Бок поднялся.

Он знал, что должен идти к столу, где его ждали донесения. Маршруты, мосты, сроки, расход боеприпасов. Всё то, из чего складывалась война для человека штаба.

Когда он уже взялся за ручку двери, за его спиной раздался голос Мартенса:

– Господин капитан.

– Да?

– Вы думаете, это будет быстро?

Фон Бок обернулся.

Над полем поднимался туман. Где-то далеко грохотала артиллерия – пока ещё редкими, почти неуверенными ударами.

– Никто не знает, – сказал он.

Это был честный ответ.

И всё же, входя обратно в школу, он подумал: Германия не могла позволить себе долгую войну. План был слишком велик, чтобы терпеть сомнение.

К полудню туман рассеялся.

Вместе с ним исчезло последнее ощущение, будто война происходит где-то поодаль – за картой, за линией деревьев, за донесениями, которые приносят другие люди. Теперь она была всюду. На дороге перед школой стояли подводы с ранеными. У колодца ругались артиллеристы: лошади не хотели пить из мутной воды. Во дворе лежали ящики со снарядами, накрытые брезентом. На кирпичной стене кто-то мелом написал направление: «Штаб – 2-й этаж».

Ниже другой рукой было добавлено: «Смерть французам».

Фон Бок остановился, прочёл надпись и велел ординарцу принести ведро воды.

– Смыть, господин капитан?

– Смыть.

– Но это же…

– Я знаю, что это. Смыть.

Ординарец кивнул и ушёл.

Фон Бок поднялся в класс, где расположился оперативный отдел. Столы сдвинули к стенам, карты разложили на полу и на учительском столе. В углу стоял глобус, на котором один из офицеров вчера ради шутки нацарапал карандашом направление германского наступления. Теперь глобус лежал на боку, прижатый к полу ящиком с телефонным оборудованием.

У окна работал Мартенс.

Он выглядел невыспавшимся, но собранным. Перед ним лежал лист бумаги, исписанный неровным почерком.

– Доклад по инциденту в деревне готов? – спросил фон Бок.

– Да, господин капитан.

Мартенс протянул лист.

Сведения были скудными. Разведывательный дозор якобы подвергся обстрелу из дома на окраине. Один солдат был ранен. В доме обнаружили старика, его взрослую дочь и двух детей. Ружьё нашли в сарае. Кто стрелял и стрелял ли вообще, установить не удалось. Командир роты приказал поджечь дом, затем ещё два соседних – «в целях устрашения возможных пособников».

Фон Бок дочитал до конца.

– Где командир роты?

– На передовой. Его часть утром двинулась дальше.

– Фамилия?

– Обер-лейтенант Хассель.

– Он подчиняется кому?

– Полку полковника фон Штольца.

Фон Бок положил лист на стол.

– Подготовьте записку полковнику. Формулировка: обстоятельства требуют проверки, меры наказания гражданского населения без установленной вины недопустимы, дисциплина войск должна сохраняться.

Мартенс посмотрел на него.

– И всё?

Фон Бок медленно повернул голову.

– Что вы предлагаете, лейтенант?

– Я… ничего, господин капитан.

– В таком случае исполняйте.

– Так точно.

Мартенс сел. Перо заскрипело по бумаге.

Фон Бок знал, что записка, возможно, не изменит ничего. Полковник фон Штольц мог поддержать своего обер-лейтенанта. Командир корпуса мог решить, что в условиях наступления не следует отвлекать офицеров на разбирательства. Бумага могла застрять в чьём-нибудь портфеле, затеряться среди распоряжений о мостах, фураже и боеприпасах.

Но запись останется.

Ему было важно, чтобы в деле осталась правильная запись.

Эта мысль принесла облегчение, и он почти сразу ощутил неприязнь к самому себе за это облегчение.

Телефон на учительском столе зазвонил резко, настойчиво. Связист поднял трубку, выслушал, прикрыл микрофон ладонью.

– Господин капитан, штаб дивизии. Срочное сообщение.

Фон Бок взял трубку.

Голос на другом конце линии был искажён помехами.

– …передовые подразделения столкнулись с сопротивлением у деревни Сен-Мартен… вероятно, французская пехота при поддержке пулемётов… дорога простреливается… требуется уточнение по артиллерии…

Фон Бок слушал, задавал короткие вопросы, записывал. Затем подозвал Шольца, офицера связи.

– Передайте батареям: огонь по указанному квадрату только после подтверждения наблюдателя. В деревне гражданские.

Шольц заколебался.

– Господин капитан, если там пулемёты…

– Я сказал: после подтверждения.

– Так точно.

Приказ ушёл по линии. Фон Бок вновь наклонился над картой. Сен-Мартен был обозначен крошечной чёрной точкой – церковь, несколько десятков домов, дорога, уходящая к следующей точке. Вчера вечером это название ничего не значило. Теперь вокруг него могли погибнуть люди, сгореть дома, сорваться наступление целого батальона.

Он подумал, что на карте город никогда не выглядит достаточно большим для того, чтобы в нём кто-то жил.

Через час пришло уточнение: пулемётная позиция находилась не в деревне, а на высоте за ней. Французы отступили после короткого боя. Немецкая артиллерия успела дать лишь несколько выстрелов; один снаряд попал в сарай, но жилые дома не пострадали.

Шольц доложил это почти равнодушно. Для него это было хорошей новостью лишь потому, что не возникало необходимости составлять дополнительные бумаги.

Фон Бок кивнул.

– Потери?

– У нас – двое убитых, семеро раненых. По противнику неизвестно.

В этот момент снаружи донёсся шум мотора. К школе подъехал автомобиль с красным крестом на боку. Санитары быстро вынесли носилки. Один из раненых, молодой солдат с перевязанной головой, вдруг начал громко повторять:

– Я не хотел… я не хотел…

Никто ему не ответил.

Фон Бок услышал это через открытое окно и почувствовал, как в груди поднимается раздражение – не на солдата, не на санитаров, не на войну. На бессилие. На то, что любое чувство, которому позволишь задержаться, мешает работе.

Он закрыл окно.

Вечером ему передали телеграмму от отца.

Сообщение было кратким, составленным с той экономией слов, которой Мориц фон Бок пользовался всю жизнь:

«Из газет видим успехи. Береги людей, насколько позволяют долг и обстоятельства. Мать молится. Отец».

Федор перечитал телеграмму дважды.

Последняя фраза показалась ему почти невероятной. Не потому, что отец не был верующим – в их доме церковь всегда занимала своё надлежащее место, между семейным обедом и государственным праздником. Но Мориц фон Бок никогда не говорил о молитве. Тем более не писал о ней.

«Береги людей, насколько позволяют долг и обстоятельства».

Он сел за стол и долго смотрел на бумагу.

Сколько именно позволяли долг и обстоятельства?

Вопрос был неудобен уже потому, что не имел военного ответа. В штабе можно было рассчитать срок марша, расход снарядов, грузоподъёмность переправы. Можно было даже – при наличии достаточно точных сведений – предсказать, сколько времени займёт прорыв позиции. Но нельзя было измерить, в какой момент необходимость становилась жестокостью, а жестокость – привычкой.

Фон Бок взял чистый лист и начал ответ.

«Дорогие родители…»

Он остановился.

Слово «дорогие» показалось ему неестественным. Он зачеркнул его.

«Я здоров. Работаю много. Настроение в войсках хорошее. Продвижение продолжается согласно общему замыслу…»

Это звучало как служебная сводка.

Он смял лист.

Вторую попытку он закончил быстрее:

«Отец, мама. Благодарю за телеграмму. Я делаю то, что обязан делать. Надеюсь, вы оба здоровы. Ваш Федор».

Письмо не сообщало ничего. Но именно поэтому, решил он, его можно было отправить.

Ночью фронт впервые приблизился к штабу настолько, что различались не только далёкие раскаты, но и отдельные очереди. В темноте они вспыхивали за деревьями короткими оранжевыми нитями. Несколько офицеров вышли на крыльцо школы и молча курили.

Мартенс тоже был там.

– Не спите? – спросил фон Бок.

– Не получается.

– Привыкнете.

Лейтенант посмотрел на него.

– Это должно успокаивать?

– Нет.

Они постояли молча. Небо над деревьями было низким, беззвёздным. Откуда-то тянуло дымом, хотя поблизости ничего не горело.

– Мой брат служит в пехоте, – сказал Мартенс. – На востоке. Он написал, что у них всё идёт прекрасно. Он всегда пишет матери, что всё прекрасно, даже когда у него сапоги разваливаются или он проигрывает деньги в карты.

– Это разумно.

– Да. Наверное.

Фон Бок заметил, что молодой офицер сжимает сигарету так сильно, что пепел падает ему на рукав.

– Война не будет такой, как сейчас, – сказал он. – Первые недели всегда создают ложное впечатление. Потом приходит усталость. Болезни. Ошибки. Люди начинают понимать цену расстояний.

– Вы говорите так, будто уже воевали.

– Я читал достаточно, чтобы не считать историю развлечением.

– А вам не кажется, господин капитан, что все читали? И французы, и англичане, и мы. Но всё равно приехали сюда.

Фон Бок не ответил.

Мартенс словно пожалел о сказанном.

– Простите. Я не хотел…

– Не извиняйтесь за вопрос, если он задан по делу.

– А это был вопрос?

– Пока нет. Но может стать.

Они докурили в тишине.

Наутро пришёл приказ о дальнейшем продвижении. Войска должны были двигаться быстрее: командование опасалось, что противник успеет закрепиться и сорвёт расчёт наступления. В штабе снова заговорили о темпе, железных дорогах, резервах, графиках.

Война, как всякая большая машина, требовала движения.

Она не спрашивала, успели ли люди понять, куда идут.

Глава 5. Штаб и траншея

Западный фронт. 1916 год

К весне 1916-го война перестала быть новостью.

Она больше не вызывала толп у вокзалов, не помещалась на первых полосах одной только победной газетной полосой и не обещала вернуться к Рождеству. Теперь у неё был свой распорядок: артиллерийский огонь на рассвете, грязь после дождя, перебои с продовольствием, письма из дома, списки потерь, смена частей, новые кресты на кладбищах.

Она стала ремеслом.

И от этого – ещё страшнее.

Федор фон Бок служил в штабе. За два года он успел увидеть достаточно, чтобы утратить уважение к тем, кто говорил о войне как о проверке мужества. Мужество существовало, конечно. Оно было в солдате, который после ночного обстрела возвращался в траншею, хотя знал, что утром всё повторится. В санитаре, вытаскивавшем раненых из-под огня. В связисте, ползущем по размокшей земле к перебитому проводу.

Но война не была устроена для мужества.

Она была устроена для расхода.

В штабном помещении, размещённом в бывшем доме нотариуса, пахло сыростью, сапогами и дешёвым табаком. Стены комнаты были обиты тёмными панелями; на одной ещё висел портрет хозяина дома – человек с бакенбардами и выражением благополучия, которое теперь казалось почти непристойным. Под портретом стоял стол с полевыми телефонами. Провода уходили в окно, пересекали двор, исчезали в сером небе.

Фон Бок сидел над оперативной сводкой.

На листе было всего несколько строк:

«Противник после интенсивной артиллерийской подготовки предпринял атаку на участке…

Передовые позиции удержаны.

Потери уточняются.

Боеприпасы расходуются выше расчётной нормы».

Он перечитал текст, затем взял карандаш.

«Передовые позиции удержаны».

Это означало, что траншея, обозначенная на карте тонкой линией, по-прежнему принадлежала германской армии.

«Потери уточняются».

Это означало, что внизу, в нескольких километрах отсюда, офицеры пересчитывают убитых, раненых и пропавших; что у кого-то не осталось целой роты; что писари уже выводят фамилии; что санитары вытирают руки о шинели, потому что бинтов не хватает.

«Боеприпасы расходуются выше расчётной нормы».

Это означало, что артиллерия стреляла дольше и чаще, чем предполагалось, потому что иначе пехота не удержала бы позиции.

Фон Бок зачеркнул «расходуются» и написал: «израсходованы в объёме, превышающем расчётный».

Фраза стала точнее.

И от этого – ничуть не легче.

В дверь постучали.

– Войдите.

На пороге появился майор Курт фон Редер.

Он изменился сильнее, чем фон Бок ожидал. Светлые усы потемнели от табака, лицо похудело, в складках у рта появилась усталость. Но привычка к иронии осталась – её нельзя было вытравить ни артиллерией, ни штабной службой.

– Ты опять исправляешь глаголы? – спросил Редер вместо приветствия.

– Я исправляю неточности.

– На фронте убивают людей, а ты воюешь с причастиями.

– Причастия не требуют пополнения.

Редер бросил на стол мокрую папку.

– Вот донесения от полков. Люди просят воды, боеприпасов, отдыха и, если найдётся возможность, разумного объяснения, зачем французам понадобилась эта высота.

– Если бы противник мог объяснять свои намерения заранее, Генеральный штаб давно упразднили бы.

– Возможно. Но тогда нам пришлось бы работать в банке, а там платят лучше.

Фон Бок взял папку.

– Что на передовой?

– То же, что вчера, только грязнее. Французы ударили после полудня. Наши отбили атаку. Потом они отошли. Потом мы решили, что они отошли слишком спокойно, и начали ждать следующей атаки. Теперь все устали ждать.

– Вы были у второго батальона?

– Был.

– Командир?

– Ранен. В плечо. Отказывается ехать в тыл.

– Может командовать?

– Формально – да. Практически он не может поднять руку, чтобы показать направление. Но у него очень выразительный голос.

Фон Бок посмотрел на Редера.

– Назначьте заместителя.

– Уже назначил. Но старый командир требует, чтобы ему оставили право утверждать решения.

– В таком случае объясните ему, что право утверждать решения не входит в перевязочный пакет.

Редер усмехнулся.

– Вот теперь я узнаю старого друга.

Слово «друга» прозвучало между ними непривычно. В Потсдаме они были юнкерами, потом молодыми офицерами, потом людьми, которых служба то сводила, то разводила по разным гарнизонам. Война снова поставила их рядом – только теперь ни один не называл это удачей.

– Ты давно здесь? – спросил Редер.

– С ночи.

– И снова не спал.

– Спал два часа.

– Это уже роскошь. На передовой люди говорят, что штабные офицеры питаются чернилами и никогда не умирают.

– Они ошибаются в обоих пунктах.

– Не разубеждай их. Солдату полезно иметь простые представления о тех, кто посылает его в грязь.

Фон Бок поднял на него глаза.

– Мы не посылаем людей в грязь ради удовольствия.

– Нет. Ради позиции на карте.

– Ради того, чтобы противник не прорвался.

– Я знаю.

Редер произнёс это спокойно. В его голосе не было обвинения – лишь усталость человека, который слишком много раз видел, как правильное решение остаётся правильным, даже когда после него приходится собирать людей по частям.

Снаружи глухо ударила артиллерия. Стёкла дрогнули. С потолка посыпалась известковая пыль.

Фон Бок машинально посмотрел на часы.

– У них по графику?

– У французов? Полагаю, они не сверяются с нашими расписаниями.

– Жаль. Было бы удобнее.

– Федор.

Редер впервые за разговор назвал его по имени.

– Что?

– Ты всё ещё веришь, что в этой войне можно разобраться?

Вопрос прозвучал не как философское любопытство. Он был слишком личным.

Фон Бок закрыл папку.

– Разобраться – не значит сделать её разумной.

– А что значит?

– Понять, где наша задача. Что необходимо удержать. Какими силами. С какими потерями.

– Вот именно, – тихо сказал Редер. – «С какими потерями».

Он подошёл к окну. Во дворе два солдата катили бочку с водой. Один поскользнулся, выругался, и бочка чуть не опрокинулась. Жизнь упрямо состояла из мелочей даже там, где каждый час измеряли сотнями погибших.

– Помнишь костёр в Потсдаме? – спросил Редер.

– Помню.

– Я спросил тебя тогда: что делать, если приказ отдаёт человек, не понимающий ответственности?

– Помню и это.

– Я был слишком молод, чтобы правильно сформулировать вопрос.

Фон Бок молчал.

– Вопрос не в том, понимает ли он, – продолжил Редер. – Вопрос в том, считает ли он чужую жизнь частью расчёта. И если считает – что тогда?

– Тогда он обязан считать точно.

Редер обернулся.

– Ты правда думаешь, что точность делает это лучше?

– Нет. Но неточность делает хуже.

Некоторое время они смотрели друг на друга.

Потом Редер кивнул – не соглашаясь, а принимая ответ как тот предел, за который Федор сегодня не может выйти.

– У тебя появился талант отвечать так, чтобы спорить было бессмысленно.

– Это профессиональное качество.

– Опасное качество.

В коридоре раздались быстрые шаги. В комнату вошёл связист, бледный от напряжения.

– Господин капитан, телефон от командования корпуса.

Фон Бок взял трубку.

Доклад был коротким: на одном из соседних участков противник прорвал первую линию обороны. Резервный батальон следовало перебросить немедленно. Требовалось подготовить приказ и согласовать артиллерийскую поддержку.

– Где резерв? – спросил фон Бок.

– В деревне Бурлон, господин капитан.

– В каком состоянии?

– После ночного марша. Не полностью укомплектован.

– Это единственный резерв?

– На данный момент – да.

Он положил трубку.

Редер уже понял всё по его лицу.

– Куда?

Фон Бок назвал участок.

– Там же открытая местность, – сказал Редер. – Их положат ещё на подходе.

– Если не перебросить, противник выйдет к дороге.

– А если перебросить, у нас не останется резерва.

– У нас уже нет резерва, Курт. Есть батальон, который ещё не успели потерять.

Редер медленно выдохнул.

– Хорошая формулировка для сводки.

– Не начинай.

– Я и не начинал. Это началось задолго до нас.

Фон Бок быстро составил приказ. Каждое слово он проверял дважды: маршрут, время выступления, связь с артиллерией, ответственный командир, задача. Приказ должен был быть ясным. Он не мог позволить себе неопределённости там, где люди пойдут под огонь.

Когда текст был готов, он протянул его Редеру.

– Передайте лично. И убедитесь, что командир понимает: не атаковать фронтально, пока не будет подавлена пулемётная точка у фермы.

– Я поеду?

– Да.

– А ты?

– Останусь здесь.

Редер посмотрел на него с кривой улыбкой.

– Как всегда: ты – рядом с картой, я – рядом с действительностью.

– Кто-то должен удерживать связь между ними.

– Надеюсь, она ещё существует.

Он взял приказ и вышел.

Фон Бок остался один.

На столе лежала карта. Тонкие траншеи, квадраты, стрелки. Бумага была испачкана грязными пальцами, на краю расплылось кофейное пятно. Он провёл ладонью по обозначению деревни Бурлон.

Через двадцать минут батальон начнёт движение.

Через час кто-то, возможно, доложит: «Передовая линия восстановлена».

Или: «Контратака остановлена огнём противника».

Или: «Связь с батальоном прервана».

Он смотрел на карту до тех пор, пока линии не начали казаться ему не дорогами и траншеями, а трещинами на тонком льду.

Вечером Редер вернулся.

Он вошёл без фуражки, с грязью на лице и рукавах. Несколько секунд стоял у двери, будто не мог вспомнить, зачем пришёл.

– Ну? – спросил фон Бок.

Редер снял перчатки.

– Дорогу удержали.

Фон Бок кивнул.

– Потери?

– Командир батальона убит. Первый взвод почти весь. Артиллерия опоздала на семь минут.

– Почему?

– Провод перебило. Потом наблюдатель не мог подтвердить координаты. Потом… – Редер сел на стул. – Потом всё-таки начали стрелять. Уже по своим и чужим вместе. Не знаю, сколько там осталось французов. Наших осталось меньше, чем было утром.

Фон Бок взял карандаш.

– Нужно подготовить сводку.

Редер поднял на него глаза.

– Конечно. Подготовить сводку.

Он встал, подошёл к окну и долго смотрел во двор. Потом заговорил так тихо, что фон Бок едва расслышал:

– Там был мальчишка. Связной. Лет семнадцать, не больше. Всё пытался найти своего лейтенанта, а лейтенант лежал в воронке. Мальчишка не понимал, что тот мёртв. Звал его по фамилии. Кричал, что приказ доставлен.

Фон Бок положил карандаш.

– Курт…

– Нет, подожди. Я знаю, что ты скажешь. Что это война. Что люди гибнут. Что командир обязан действовать, не позволяя отдельной истории остановить целое соединение. Я всё это знаю.

Он повернулся.

– Но когда-нибудь, Федор, нам придётся ответить себе: сколько таких историй можно назвать «отдельными», прежде чем они станут самой войной?

В комнате было тихо.

Фон Бок не ответил.

На столе лежал чистый бланк оперативной сводки. В верхнем углу стояли дата, время и номер части. Ниже оставалось пустое место – ровно столько, сколько требовалось, чтобы уместить итог дня.

Он взял перо.

И написал:

«Контратакой резервного батальона положение на участке восстановлено. Дорога удержана».

Это было правдой.

Но не всей.

Глава 6. Поражение, которого нельзя назвать

Германия. Ноябрь 1918 – март 1919 года

Осенью 1918 года фронт начал двигаться назад.

Не сразу, не с той ясностью, с какой на картах рисуют отступление после того, как оно уже состоялось. Сначала исчезла уверенность из голосов. Потом приказы стали чаще содержать слова «сократить», «вывести», «перегруппировать». Затем на дорогах появились колонны, которые шли не на запад, а на восток.

Федор фон Бок замечал это по мелочам.

По тому, как офицеры перестали спорить о сроках наступления и начали спорить о том, какую линию можно удержать до зимы. По тому, как интенданты теперь говорили не о запасах для будущей операции, а о том, как вывезти хотя бы часть складов. По тому, как солдаты, прежде старавшиеся выглядеть бодро перед штабными автомобилями, смотрели в сторону, когда мимо проезжали офицеры.

Люди не любили тех, кто всё ещё носил чистые воротники.

В начале ноября фон Бок находился в штабе армейского корпуса неподалёку от Мезьера. Он давно не видел Берлина и почти не писал домой. Письма от матери приходили нерегулярно: она сообщала о нехватке угля, об очередях за хлебом, о гриппе, который забирал людей быстрее, чем успевали звонить церковные колокола.

Отец писал реже.

Однажды пришла открытка, всего с двумя фразами:

«Держись достойно. Время требует ясной головы».

Федор перечитал её и положил в бумажник.