На ту сторону реки

«Милая Сьюзи! Мысли мои заняты только Вами. С упоением жду каждой ночи, чтобы погрузиться в царство мечты о Вас и нашем будущем. Не лишайте меня счастья быть рядом с Вами. Не отвергайте. Позвольте увидеться завтра утром».

Она бросилась к окну и заметила, как занавеска напротив дрогнула, скрыв мужское лицо.

Следующим утром Сюзанна тихими шажками вышла на улицу.

Он стоял на углу дома, теребил кожаные перчатки, переминаясь с ноги на ногу.

– Вы пришли! Я верил… ждал… Как же я счастлив!..

Она опустила глаза и прошептала:

– Ах, Оскар! Значит, мне не пригрезилось, это вы. Вы все еще помните меня.

– Сьюзи! Как я мог забыть! Вы так внезапно исчезли. Я справлялся, искал, но… Пойдемте отсюда. Не будем стоять как истуканы.

Они пошли по мостовой в сторону парка. По старой мраморной лестнице с черными чугунными перилами в виде виноградных лоз поднялись к беседке у озера.

– Здесь, как прежде, хорошо… – вымолвила Сюзанна.

Она провела рукой по деревянной подпорке, по краям слегка облупившейся и шероховатой. Прошла вдоль разобранной лавочки, рядом с которой стояли свежие доски и на полу лежал молоток. У тропинки к озеру в тени раскидистого дерева заметила плотника, строгавшего бревно. Подняла взгляд к небу и подумала, что Бог милосерден, подарив встречу с тем, кого она любит.

Когда Сюзанне исполнилось семнадцать, мать отправила ее в услужение к овдовевшей старой миссис Дрейк, владелице швейной фабрики, на которой работали отец и мать Сюзанны. За добрый нрав и скромность миссис Дрейк взяла ее в компаньонки, и уже через месяц женщины стали настолько дружны, что старая миссис позволила Сюзанне обедать в кругу своей семьи: двух дочерей на выданье и сына, только что окончившего университет.

Если с девушками Сюзанна свободно общалась, то Оскар вызывал в ней приступы тревоги. Она окидывала себя взглядом, одергивала платье на груди и трепетала, когда он украдкой давал ей конфеты из своей коробочки монпансье. Она сохраняла конфетки и вечерами перебирала их в своей комнате, фантазируя, что в один прекрасный день он придет и попросит ее руки́.

Однажды он встретил ее на рынке и увлек к озеру. В беседке они взялись за руки и поцеловались с той страстью, с которой в небе искрят молнии и дует ураганный ветер. Он обещал рассказать матери о своей любви к Сюзанне через неделю, когда вернется из поездки за новыми швейными машинами для фабрики, еще не зная, что пожар сожрет десятки людей, в том числе ее родителей и его мать, и обрушит здание, оставив пепелище надежд и агонию нужды.

– Сюзанна, я очень долго искал тебя.

Он поднес ее пальцы к губам. Она, утопая в нежности, уткнулась ему в макушку и вдохнула терпкий аромат надушенных волос. Что-то жгучее было в сладковатых нотках возбуждения, которое она почувствовала. Желание обуяло ее с неведомой силой. Она прижала его голову к груди, он обхватил ее за талию, и так они стояли до тех пор, пока плотник, кряхтя и сплевывая, не вошел в беседку.

Сюзанна оттолкнула Оскара и побежала по дорожке. Выскочила на улицу, ведущую к аптеке. У прилавка, собирая заказы, она была сама не своя. Сердце стучало в висках, голова разрывалась от боли и чувств: Оскар Дрейк опять появился в ее жизни, и это доводило до исступления.

Несколько дней после встречи с Оскаром печаль пожирала Сюзанну. Она сказалась больной и часами сидела в слезах, терзаясь долгом и моралью, проклиная себя за неспособность устоять перед любовным влечением…

Но шло время, и бороться с му́кой, не видеть Оскара она уже не могла. Бурные чувства, которые она долго скрывала, наконец хлынули наружу. Однажды вечером Сюзанна поднялась по ступенькам его дома в надежде, что теперь он навсегда будет принадлежать ей.

Спустя недели стало ясно, что чудо свершилось. Оно растопило в ней корку льда, наросшую за время жизни с порочным человеком. Оно очистило, исцелило, освободило.

Когда чудо стало очевидным, Сюзанна обрадовалась: больше нельзя откладывать, нужно поскорее завершить задуманное. Накинув плащ, в кармане которого лежала коробочка монпансье, припасенная для любимого, Сюзанна перебежала улицу и позвонила в звонок дома Оскара Дрейка. Он открыл сразу, словно ждал ее.

– Мой милый! Мне так стыдно, но… – Она прижала ладони к раскрасневшемуся лицу.

Оскар пропустил ее в дом. Она побежала по коридору, вскрикивая:

– Как можно скорее! Как можно скорее!

– Мы сделаем все, как ты хочешь, но нам надо немного подождать.

Он торопился ее догнать. Сюзанна затылком чувствовала его волнение.

– Больше никак нельзя! Непременно бежать!

У порога гостиной она повернулась к Оскару. Они схватились за руки.

– Сьюзи, что с тобой? У тебя жар! Ты совсем забыла, о чем мы говорили. Дела мои обстоят не слишком хорошо: судебные тяжбы из-за фабрики и новое строительство. Мы должны повременить. Я обещаю, что через несколько месяцев…

Сюзанна выхватила руки и вбежала в гостиную. В углу горел камин, у которого они грелись вечерами. На столике лежали книги и стоял бокал с вином. Ей стало не по себе. Она закружила по комнате: «Неужели он не хочет? Но это невозможно! Он не может так поступить со мной. После всего, что между нами было… Ведь скоро все увидят. Не избежать огласки, и Бернар… Что же будет, когда он узнает?»

– Ты отказываешься от меня?

Она остановилась у камина. Голос дрожал, хриплые нотки пробивались сквозь частые вздохи.

Оскар бросился к ее ногам. Обхватил мягкие складки юбки.

– Никогда не говори так! Я люблю тебя! Жизнь свою я готов разделить с тобой. Мы скроемся, уедем в Алабаму или Кентукки. Дела устроятся, я найму поверенного. Пройдет время, и ты получишь развод…

Когда заверения Оскара успокоили сердце Сюзанны, она призналась, что после многих месяцев отчуждения и страха чувствует себя счастливой и что надо действовать, поскольку скоро на свет появится наследник. Оскар целовал, благодарил, восторгался. Они долго сидели на пушистом ковре у камина, договариваясь, что утром на первом поезде отправятся в Бирмингем. Сюзанна гнала от себя мысли о муже, о бессонных ночах и унижениях. В мечтах представляла большой дом с садом и фонтаном, длинную дорожку и просторный шезлонг, который поставит под яблоней; в ясную погоду по нему будут скакать солнечные зайчики. Она верила, что новый сад будет намного лучше того, что цветет на заднем дворе дома Бернара.

Часы пробили десять. В объятьях Оскара можно было пребывать еще не один час, но она хотела достать из потайного ящика накопленные деньги и попрощаться с кухаркой. Сюзанна поднялась с ковра. Накинула плащ. Нащупала коробочку монпансье и протянула ее Оскару.

– Это последняя. Я взяла ее у Бернара. Он уверял, что слаще и вкуснее конфет не делал. Яблоко, вишня, груша. Есть несколько конфеток с соком внутри. Попробуй. А завтра мы откажемся от всего, что связывает нас с прошлой жизнью.

Она достала оранжевую круглую конфетку. Положила себе на ладонь и посмотрела на просвет. Ярко-красные всполохи камина отразились в сердцевине. Шарик светился в руках Сюзанны, словно уголек. Оскар поднес ее ладонь к губам. Поцеловал запястье и после этого взял губами конфету.

Он перекатывал ее во рту и почему-то бледнел. Сюзанна не понимала, что происходит. Глаза Оскара выпучились, лоб наморщился. Он затряс головой. Руки оттолкнули что-то невидимое. Затем он схватился за горло, захрипел и рухнул навзничь. В углах рта появилась оранжевая пена. Несколько секунд судорога сводила его тело, потом он вытянулся и замер.

Сюзанна почувствовала, как острое лезвие полоснуло ее по животу, и потеряла сознание.

Она пришла в себя в просторной светлой комнате, которая раньше принадлежала первой жене Бернара. Бернар Уилсон сидел в кресле и курил. Осунувшийся, почерневший, с повисшими усами, он походил на водяного, только что вылезшего из тины. Сюзанна все вспомнила. Врачей и тиски, разрывающую боль и морфин.

Она молчала, когда Бернар сообщил, что давно заподозрил ее в измене. Вызывая в ней тошноту и отвращение, он рассказал, как выслеживал их, изобретал вкусный яд, описал дохлых мышей на лабораторном столе и хлопнул себя по ляжке, расхохотавшись над тем, что все-таки дождался часа правосудия: конфеты сделали свое дело. Он вскочил, восхваляя небесный суд и обрекая Сюзанну на вечное наказание в виде заточения в доме, из которого она собиралась бежать. Когда Бернар покинул Сюзанну, она встала, придерживая живот, дошла до двери и больше никогда не выходила из своей новой комнаты, которая смотрела окнами на задний двор с цветущим садом.

С тех пор минуло сорок лет.

Рама открытого окна являла собой ворота в окутанный туманом сад. Где-то там, слева от аллеи, высыхала яблоня, облепленная тлей. Чуть дальше торчала груша, пораженная серой гнилью. Справа чахла вишня, усеянная бурыми язвами. За ней растопырила ветки слива, покрытая коричневым налетом. В непроглядной белизне тишина прижимала к земле смерть, и только звонкий ручеек у невидимой дорожки напоминал Сюзанне, что она еще жива. Она сидела в кресле, куталась в клетчатый плед и чувствовала, как туман затягивает ее в себя. Голова качнулась. Сюзанна вздрогнула, но уже через секунду задремала.

Ее легкое тело поднялось к потолку и увидело аскетичную комнату: бледные стены с масляными разводами внизу и водяными подтеками вверху, запыленную люстру с двумя похожими на лилии рожками, выцветшие занавески. В геометрически ровном пространстве, словно это был игрушечный домик для кукол, стоял коротконогий комод, стул с одеждой и односпальная кровать с откинутым одеялом. Сама Сюзанна показалась себе необыкновенно старой, такой, что даже молочная пелена тумана не скрывала глубоких морщин на лбу и седых волос, собранных в пучок.

Она пролетела сквозь потолок и крышу. Поднялась над городом. Узнала черную привокзальную площадь, белый фонтан в центре в виде руки, выглядывающей из воды. Подумала, что рука напоминает утопающего, цепляющегося за жизнь. Увидела кладбище, на котором лежали ее родственники. Удивляясь собственному безразличию, она поднялась еще выше и разглядела штат Теннесси. Потом Миссисипи, Арканзас, Кентукки, Алабаму. Через мгновение перед ней предстала вся Америка с равнинами, горами, озерами.

Она чувствовала себя свободной, словно облако сладкой ваты пустилось в путь, оставляя за собой едва уловимое воспоминание о наслаждении вкусом. Увидела Канаду, моря и океаны, все материки. Ее поразило, как точно соответствуют друг другу края континентов. Южная Америка и Гвинейский залив были словно отрезаны ножницами друг от друга. Восточный край Северной Америки и западное побережье Европы тоже подходили друг другу, как части разломанного монолита. Она подумала, что если соединить все части, то получится один материк, на котором могли бы жить все люди. И она, и Оскар, и их дети.

Среди звезд и планет затерялась Земля. Сюзанна плыла в потоке вибрирующего света и рассматривала Вселенную как карту звездного неба, которую она видела в школе. Ей почему-то стало радостно оттого, что космос оказался именно таким, каким она его себе представляла: бесконечным и блестящим. Вдали она увидела странную вздрагивающую воронку, откуда раздавался не менее странный гул, будто крутилась мельница. Чем ближе Сюзанна подлетала к воронке, тем сильнее гудело и пульсировало все вокруг. Вдруг вихрь подхватил Сюзанну и выбросил в голубое пространство.

Рядом с ней оказался Оскар в белом балахоне. Он взял ее за руку. Сюзанна ничего не почувствовала, только непостижимым образом поняла, что он счастлив снова видеть ее. Она спрашивала без слов, он отвечал. Ее интересовало, смогут ли они теперь навсегда быть вместе и как называется то место, где они находятся. Оскар ответил, что она все увидит сама. Потянул за собой в сторону серебристого дождя.

Они пролетели сквозь него, и перед изумленным взором Сюзанны раскинулся цветущий сад. Красный цвет преображался в оранжевый и таял в розовом. Синева подхватывала желтый и растворялась в зелени. Золотой окутывал все медовым благоуханием. Длинная дорожка вела к фонтанчику, а у высокой яблони стоял шезлонг с прыгающими по нему солнечными зайчиками.

Голова у Сюзанны закружилась. Она вдруг увидела себя в белом балахоне и ощутила, как растворяется в вечности, избавляясь от оков, удерживающих ее на земле. Сюзанна ликовала: кроме нее, Оскара и сада, о котором она мечтала всю жизнь, больше ничего не существовало.

На ту сторону реки

Не смотрите друг на друга.

Не возвращайся!

Не возвращайся снова!

Не возвращайся снова!

Дети заклинают.

Желтый диск солнца поднимался над Улахан-Чистаем. Его холодные лучи тронули стылую землю и пролили свет на невысокий балаган, в дверях которого стояла закутанная в шубу старуха. Лучи коснулись покрытых пигментными пятнами рук, мелькнули в белесых глазах и озарили лицо, испещренное морщинами. Солнце поднялось выше, лучи скользнули по земляной кровле балагана и унеслись в зимнюю тундру. Ежась от ветра, Кюннэй ощутила, как снежная пыль осела ей на лоб и морозный воздух опалил губы. Сосулька, что была во рту вместо леденца, хрустнула. Взрыв воспоминаний вонзился осколками в мягкую плоть сердца, и горький вздох усталости вырвался из ее иссеченной груди.

Пора устраивать поминки.

Год прошел, как не стало Мургуна. Сильный, ловкий, он оставил ее тихо: вечером пообещал помочь приготовить кровяную колбасу, а утром… Она хорошо помнила кровавую кляксу на подушке, похожую на оскал медведя, и ту злость, что возникла в ней, когда она перевернула его на спину. Муж не исполнил обещания. Он забыл взять ее с собой, хотя еще на свадьбе они договорились уйти в вечность вместе.

Справа от Кюннэй скрипнул снег. Она прислушалась.

– Хорошее… Все будет готово в срок. – Харысхан, старший сын, бросил к ногам матери старое дерево и глухо похлопал по стволу.

Кюннэй втянула в себя запах рыбьего жира, которым пропах сын, и спросила, легко ли пойдет резка. Сын ответил, что ствол мягкий и изваяние отца получится на славу. Они обсудили приготовления к обряду. Харысхан попросил мать не стоять на ветру, ведь она только оправилась от болезни. Кюннэй промолчала. Ей не хотелось расстраивать сына. Он умелый охотник и рыбак, молод и здоров, единственная ее опора.

Но мальчик не знает, что она должна как можно скорее перейти на ту сторону реки, чтобы согреться.

Харысхан проводил мать внутрь балагана, а сам взял большой нож и провел линию, как бы отделяя голову от тела будущего изваяния.

День приближался к полудню.

Пахло вареным мясом. Похожая на высушенного кузнечика, Кюннэй сидела у потрескивающего очага и растирала замерзшие пальцы: год назад безжизненные руки Мургуна разомкнули цепь тепла, и Кюннэй стала такой же холодной, как до встречи с мужем…

Холодной с момента рождения: мать принесла кроху к двери детского дома и легла умирать, не оставив даже записки об отце ребенка. Сначала декабрьский ветер робко выбелил щечки и лобик девочки, затем, осмелев, ущипнул маленькое, закутанное в стеганое одеяло тельце, потом на хозяйских правах проник в ее грудь. С тех пор у Кюннэй с ветром начались особые отношения. Семнадцать лет девочка спала на кровати, стоящей у плохо закрываемого окна, и страдала от отитов. Ее изношенные одежды не уберегали от сквозняков, и начиналась ангина. Вихри целовали лицо Кюннэй, и на месте поцелуев появлялись фурункулы. Куда бы ни шла Кюннэй, ветер толкал ее в спину и бил в грудь, срывал шапку и трепал волосы, подбрасывал полы пальто и путал сухую траву в ногах.