Нити Судьбы

Наталья Дикапуа

Нити Судьбы

Глава 1. Свинцовое небо мегаполиса

Утро в Москве не начиналось с рассвета. Оно начиналось с металлического скрежета мусоровоза под окном и низкочастотного гула города, который, казалось, вибрировал в самых костях. Ульяна открыла глаза и еще несколько секунд смотрела в потолок, где отблеск уличного фонаря рисовал кривую, ломаную линию. Эта линия была похожа на кардиограмму умирающего – рваная, предсказуемая и бесконечно серая.

Воздух в съемной квартире на окраине Химок был спертым. Он пах пылью, разогретым пластиком ноутбука и вчерашним кофе, который так и остался недопитым в кружке с трещиной. Ульяна села на кровати, чувствуя, как шея отозвалась привычной тупой болью. Слишком много часов в одной позе. Слишком много пикселей, пропущенных через сетчатку.

Она протянула руку к телефону. Экран вспыхнул, ослепляя. 07:15. Семнадцать уведомлений в рабочем чате. «Ульяна, правки по логотипу „Инвест-Групп“. Клиент говорит, что синий недостаточно „статусный“». «Срочно нужно переделать макет баннера, дедлайн вчера». «Ты видела сообщение от арт-директора?»

Каждое сообщение ощущалось как крошечный укол булавки. Не смертельно, но к концу дня этих уколов становилось тысячи, и она превращалась в одну сплошную кровоточащую рану.

Ритуал выживания

Она встала и босиком прошла на кухню. Линолеум был ледяным и неприятно липким. Ульяна включила чайник – его захлебывающийся свист был единственным живым звуком в этой коробке из бетона и гипсокартона.

Пока вода закипала, она подошла к окну. Вид на МКАД. Бесконечная река машин, текущая в сером тумане. В этом движении не было жизни – только механическая необходимость. Машины напоминали ей клетки в крови больного организма, которые несут не кислород, а тяжелые металлы.

– Эмоциональная алхимия, – прошептала она самой себе, пробуя слова на вкус.

Тогда это словосочетание еще не было для неё магией. Это была просто жалкая попытка самопомощи, вычитанная в какой-то умной книжке. «Попробуйте трансформировать негатив в позитив». Но как трансформировать этот свинец в золото, если у тебя нет даже тигля? Если всё, что у тебя есть – это планшет Wacom и чувство, что ты медленно превращаешься в тень?

Она взяла в руки кружку. Керамика была шершавой. Ульяна закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на тепле. Деталь: Она представила, как тепло от кружки медленно перетекает в её пальцы, как оно поднимается по предплечьям, доходит до плеч и смывает ту самую тупую боль в шее. На мгновение ей показалось, что внутри неё что-то слабо отозвалось – тонкий, едва слышный звук, похожий на звон хрусталя в пустой комнате.

Но тут телефон на столе снова завибрировал. Звонок. Арт-директор. Момент был разрушен.

Офисный Чистилище

Дорога до офиса занимала полтора часа. Метро в час пик было отдельным кругом ада, который Данте просто не успел описать. Ульяна стояла, зажатая между мужчиной в тяжелом, пахнущем табаком пальто и девушкой, которая лихорадочно красила ресницы, несмотря на качку вагона.

В этом замкнутом пространстве она чувствовала «узлы». Она видела их – не глазами, а каким-то странным шестым чувством, которое начало пробуждаться в ней от крайнего истощения. Вот узел гнева у мужчины с портфелем. Вот узел безнадежности у старушки, прижатой к дверям. Люди были опутаны невидимыми серыми нитями, которые тянулись к их гаджетам, к их мыслям о кредитах, к их страхам перед начальством.

– Я просто хочу тишины, – подумала Ульяна, прислоняясь лбом к холодному стеклу вагона. – Настоящей тишины, в которой можно услышать саму себя.

Офис встретил её запахом озона и пережаренных зерен из кофемашины. «Креативное пространство» – так это называлось. Открытая планировка, яркие пуфы, на которых никто никогда не сидел, и бесконечный гул голосов.

– О, Уля, пришла! – Жанна, менеджер проектов, подплыла к ней с планшетом в руках. – Слушай, там по «Инвест-Групп» реально беда. Они хотят, чтобы логотип «дышал», но при этом выглядел как монолит. Можешь поиграть со шрифтами? Ну, ты знаешь, сделать что-то такое… алхимическое?

Ульяна вздрогнула при слове «алхимическое». – Жанна, логотип банка не может быть алхимическим. Это либо геометрия, либо мусор.

– Ой, не умничай. Просто сделай красиво к обеду.

Ульяна села за стол. Экран монитора вспыхнул белым, выжигая остатки утреннего покоя. Она взяла стилус. Он был привычно тяжелым. Она начала рисовать линии – одну, вторую, десятую. Но линии были мертвыми. В них не было тока.

Точка невозврата

К середине дня свет в офисе стал казаться ей слишком ярким, почти физически болезненным. Она видела, как пылинки танцуют в лучах искусственного освещения, и ей казалось, что каждая пылинка – это крошечный обрывок чьей-то несбывшейся мечты.

Она вышла в туалет, чтобы просто умыться холодной водой. Опершись на раковину, Ульяна посмотрела в зеркало. На неё смотрела незнакомка. Бледная кожа, темные круги под глазами, губы, сжатые в тонкую линию.

– Кто ты? – спросила она зеркало.

И в этот момент произошло то, что изменило всё. Зеркало не просто отразило её. На мгновение – на долю секунды – отражение за спиной Ульяны изменилось. Вместо белого кафеля она увидела… лес. Глубокий, мшистый, пахнущий сыростью и настоящим, не офисным озоном. И в этом лесу стояла женщина в странном одеянии, чьи руки были подняты, словно она ткала саму пустоту.

Ульяна зажмурилась. Когда она открыла глаза, в зеркале снова был кафель. Но ощущение осталось. В её сумочке, прямо под рабочим пропуском, лежал старый, потертый конверт. Письмо от нотариуса, которое пришло три дня назад и которое она боялась вскрыть.

«Наследство… деревня Верхние нити… дом Марии Кошкиной…»

Она вернулась к столу, но не села. Она смотрела на свой монитор, где недоделанный логотип банка казался теперь не просто скучным, а оскорбительным. Это было предательство жизни.

– Ульяна, ты закончила? – голос Жанны раздался над ухом.

Ульяна медленно повернулась. Она видела, как от Жанны тянется тонкая серая нить, прикрепленная к её собственному запястью. Это была нить долга, нить привычки, нить страха.

– Нет, – сказала Ульяна. Голос её был на удивление твердым. – Я не закончила. Я ухожу.

– В смысле? На обед?

– Навсегда, Жанна.

Она не стала собирать вещи. Она просто взяла сумку, в которой лежал конверт с адресом деревни, и пошла к выходу. За спиной она слышала возмущенные крики, звонки телефонов и шум принтера, но всё это теперь звучало как помехи на радиостанции, от которой она наконец-то отключилась.

Она вышла на улицу. Шел дождь – мелкий, липкий московский дождь. Но теперь он не казался ей серым. В каждой капле, стекающей по стеклу витрин, она видела отражение того самого леса.

– Нулевая точка, – прошептала она, шагая в сторону вокзала. – Свинец остается здесь. Я иду искать золото.

Вокзал встретил её запахом креозота и чебуречного жира – запахом всех дорог, ведущих в никуда. Ульяна стояла перед табло расписания, и буквы на нем расплывались, превращаясь в черных насекомых. Она купила билет на электричку до самой дальней станции, название которой звучало как заклинание: «Тихий овраг». Оттуда, если верить карте в письме нотариуса, нужно было ехать еще два часа на местном автобусе, а потом идти пешком.

Вагон электрички был полупустым. Деревянные лавки, исцарапанные поколениями дачников, пахли старым лаком и сыростью. Ульяна прислонилась затылком к окну. Стекло дрожало в такт движению поезда, и эта вибрация медленно вытесняла из её головы гул офисных дедлайнов.

За окном проносились бетонные заборы, исписанные граффити, бесконечные ряды гаражей и скелеты недостроенных заводов. Москва не хотела отпускать её. Город тянулся следом своими щупальцами ЛЭП и серыми нитями дорог.

Попутчик из ниоткуда

На станции «Хлебниково» в вагон вошел старик. На нем была поношенная куртка неопределенного цвета и огромный рюкзак, от которого пахло сушеными грибами и чем-то острым, похожим на нашатырь. Он сел напротив Ульяны, хотя в вагоне было полно свободных мест.

Старик не достал телефон. Он не читал газету. Он просто смотрел на Ульяны своими выцветшими, почти прозрачными глазами. Ульяне стало не по себе. Она почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна – не такая серая и мертвая, как в офисе, а живая, вибрирующая, как натянутый нерв.

– Свинец давит, дочка? – вдруг спросил он. Голос его был похож на хруст сухих листьев под ногами.

Ульяна вздрогнула. – Простите? – Я говорю, тяжко тебе. Кожа у тебя городская, тонкая. Через такую кожу весь городской шум внутрь течет, как вода в дырявую лодку. Ты бы заткнула пробоины-то.

Он протянул ей руку. На ладони лежал странный предмет – маленький, идеально гладкий камешек с естественным отверстием посередине. «Куриный бог», как называли такие в детстве.

– Смотри в дырочку, когда страшно станет, – старик усмехнулся, обнажив редкие зубы. – Там мир настоящий. Без накипи.

Ульяна машинально взяла камень. Он был удивительно теплым, почти горячим. Как только её пальцы сомкнулись на нем, электричка резко дернулась, и вагон накрыла тень от длинного туннеля. Когда поезд снова вылетел на свет, старика напротив уже не было. Лавка была пуста, только легкий запах сушеной полыни витал в воздухе.

Граница миров: Станция «Тихий овраг»

Она вышла на платформу в сумерках. Воздух здесь уже был другим. Он перестал быть «продуктом жизнедеятельности машин» и стал стихией. Холодный, влажный, он ворвался в её легкие, заставляя их болеть от непривычного объема кислорода. Ульяна закашлялась. Городская привычка дышать вполоборота здесь не работала.

Единственный автобус – старый «ПАЗик» с выбитыми фарами – уже ждал у обочины. Внутри было накурено, пахло бензином и дешевым одеколоном. Пассажиры – молчаливые люди с обветренными лицами – смотрели на Ульяну как на инопланетянку. Её модное пальто и кожаные ботильоны выглядели здесь как театральный реквизит, забытый на поле боя.

– До «Нитей» доеду? – спросила она водителя.

Тот медленно повернул голову. Его лицо было испещрено такими глубокими морщинами, что они напоминали русло пересохшей реки. – До моста довезу. Дальше мост гнилой, автобус не пойдет. Сама пойдешь, если ноги не отвалятся.

Автобус тронулся, подпрыгивая на каждой рытвине. Дорога петляла между вековыми соснами, которые в свете фар казались великанами, вставшими на страже. Ульяна смотрела в окно и видела, как городские «нити» за окном обрываются одна за другой. Электрические столбы сменились кривыми деревьями, асфальт превратился в глину.

Она достала камень, подаренный стариком, и посмотрела сквозь отверстие. Мир изменился. Цвета стали гуще. Она увидела, что лес не просто темный – он светится изнутри слабым, изумрудным светом. Вокруг каждой сосны вился прозрачный шлейф, похожий на пар.

– Это и есть Узор? – прошептала она.

Пеший путь: Испытание тишиной

Автобус высадил её у моста через безымянную речушку. Вода внизу была черной и зеркальной. Водитель даже не посмотрел ей вслед, просто закрыл дверь и с ревом уехал обратно в сторону цивилизации.

Ульяна осталась одна. Такой тишины она не знала никогда. Это была не просто тишина – это было отсутствие звука, которое давило на барабанные перепонки. Слышно было только, как кровь стучит в висках.

Она пошла по тропинке, указанной в карте. Ноги в городских ботильонах моментально промокли. Грязь чавкала под подошвами, пытаясь удержать её, не пустить дальше. Ветки деревьев хлестали по лицу, словно проверяя на прочность.

С каждым шагом ей становилось всё тяжелее. Страх – чистый, первобытный страх темноты – начал подниматься из живота к горлу. Ей казалось, что за каждым деревом кто-то стоит. Кто-то очень большой и очень древний.

– Эмоциональная алхимия… – напомнила она себе, пытаясь унять дрожь. – Превратить страх в… во что? Во внимание? В бдительность?

Она остановилась и глубоко вздохнула. В этот момент Шёпот коснулся её впервые. Это не был голос в голове. Это было ощущение, что сама земля под её ногами хочет что-то сказать. Она почувствовала, что если сейчас она побежит обратно, то город поглотит её навсегда.

Ульяна закрыла глаза. Она представила, что её страх – это черный дым. Она сделала вдох, втягивая этот дым в себя, а на выдохе представила, как он превращается в теплый золотой свет, выходящий из её ладоней.

И вдруг стало легче. Лес перестал казаться враждебным. Он стал… любопытным. Ветки больше не хлестали, они словно расступались.

Первое видение «Верхних нитей»

Тропинка вывела её на пригорок. И там, внизу, в чаше между холмами, она увидела деревню. Это не были обычные избы. Дома в «Верхних нитях» стояли не по линейке, а по какой-то сложной спирали. Крыши были покрыты не шифером, а чем-то, что серебрилось под светом луны, словно рыбья чешуя.

В окнах не горел электрический свет. Там мерцало живое пламя свечей и лучин. Над деревней висел легкий туман, но он не стелился по земле, а сплетался в причудливые узоры, напоминающие кружево.

Ульяна спустилась к окраине. Первый дом, который она встретила, был почти вросшим в землю. На заборе висел старый кованый фонарь, внутри которого вместо свечи горел… крупный светляк или какой-то светящийся камень?

Дверь избы скрипнула. На порог вышла женщина. Высокая, статная, в длинном сарафане, который казался сотканным из самой ночи. Её волосы были заплетены в сложную косу, в которую были вплетены костяные иглы.

– Пришла всё-таки, – сказала женщина. В её голосе присутствовало величие. – Я – Аглая, присматриваю за порядком на Окраине. Твой дом на самом отшибе, у леса. Ночью туда не ходи. Переночуешь у меня.

– Как вы узнали, что я приду? – спросила Ульяна, чувствуя, как силы окончательно покидают её.

Аглая подошла ближе. Она протянула руку и коснулась лба Ульяны. Её пальцы пахли медом и дымом. – Твой шум слышно было за версту, городская. Ты фонишь, как сломанный приемник. Но ничего… Деревня тебя отмоет. Или сотрет. Это уж как сама решишь.

Ульяна переступила порог избы Аглаи, и в этот момент последняя серая нить, связывающая её с Москвой, лопнула с негромким звоном. Она провалилась в сон еще до того, как её голова коснулась расшитой подушки. Ей снился Савелий, которого она еще не знала, и его молот, бьющий в ритме её собственного сердца.

Глава 2. Пробуждение в «Верхних нитях»

Утро ворвалось в сознание Ульяны не звуком будильника, а запахом. Это был густой, почти осязаемый аромат свежескошенной травы, топленого молока и какой-то горьковатой лесной смолы. Она открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Потолок из широких, потемневших от времени досок казался бесконечно высоким. По нему плясали солнечные зайчики, отражаясь от таза с водой, стоявшего на лавке.

Она приподнялась на локтях. Тело, вчера еще разбитое и гудящее от городской усталости, сегодня ощущалось странно легким, словно его за ночь разобрали и собрали заново, смазав каждый сустав цветочной пыльцой.

На краю её кровати лежало платье. Грубый лен, неокрашенный, пахнущий солнцем. Рядом – записка, выведенная каллиграфическим, почти средневековым почерком: «Твое тряпье сожжено. В нем было слишком много городского пепла. Надень это и выходи завтракать. Аглая».

Ульяна коснулась ткани. Лен был прохладным и на удивление мягким. Когда она натянула платье через голову, ей показалось, что оно само подстроилось под её фигуру, обняв плечи и талию.

Завтрак на границе миров

В основной комнате избы – «горнице», как всплыло в памяти слово из детских сказок – было светло. Аглая стояла у печи. При дневном свете она выглядела еще более внушительной: высокая, с прямым позвоночником, её движения были скупыми и точными.

– Садись, – не оборачиваясь, бросила она. – Хлеб на столе, мед в сотах. Ешь медленно. В городе вы привыкли заглатывать еду, как топливо. Здесь еда – это разговор с землей.

Ульяна послушно отломила кусок хлеба. Он был еще теплым, с хрустящей корочкой. Как только она откусила первый кусок, по телу разлилось тепло. Это не было просто чувство сытости. Это была вспышка образов: золотое поле под ветром, руки пекаря, жар печи.

– Что это? – прошептала Ульяна. – Почему я… вижу это?

Аглая наконец повернулась. В её глазах, цвета крепкого чая, не было насмешки, только спокойное наблюдение.

– Ты начинаешь чувствовать связи, городская. Алхимия – это не только превращение металлов. Это осознание того, что ничто не берется из ниоткуда. Твой хлеб – это пот, солнце и земля. В Москве ты ела пустоту, упакованную в пластик. Здесь ты пьешь саму жизнь.

– Аглая, – Ульяна отставила кружку. – Где я на самом деле? Мой навигатор перестал работать еще на мосту. В письме нотариуса говорилось о «Верхних нитях», но на обычных картах этого места нет.

Аглая подошла к окну и жестом подозвала Ульяну.

– Смотри.

За окном расстилалась деревня. При свете дня она выглядела еще более странной. Дома были построены из дерева, но это дерево казалось живым – кое-где на стенах пробивались молодые почки, а крыши, покрытые той самой «чешуей», переливались всеми цветами радуги под прямыми лучами солнца.

– Мы живем в Узоре, – просто сказала Аглая. – Есть мир Поверхности – твоя Москва, бетон, цифры, вечная спешка. А есть Изнанка. Место, где смыслы важнее вещей. «Верхние нити» – это узел. Мы держим равновесие. Если мы перестанем ткать наш мир, твой город просто схлопнется в черную дыру собственного эгоизма.

Встреча с Железным Ритмом

После завтрака Аглая вывела Ульяну на улицу.

– Твой дом – наследство Марии – на другом конце деревни. Чтобы до него дойти, нужно пройти через Центр. Иди по тропе, никуда не сворачивай. Если услышишь звон – не пугайся. Это Савелий правит мир.

Ульяна пошла по тропинке, вымощенной белым речным камнем. Люди, встречавшиеся ей на пути, не были похожи на селян. Один мужчина сидел на заборе и играл на флейте, сделанной из кости, и вокруг него кружились птицы, словно зачарованные. Женщина у колодца не просто набирала воду – она что-то нашептывала ведру, и вода в нем светилась лазурью.

И вдруг она услышала его. УДАР.

Звук был таким мощным, что у Ульяны на мгновение перехватило дыхание. Это не был просто звук молота по металлу. Это был удар сердца самой земли. Глубокий, вибрирующий, он отозвался в её собственных ребрах.

УДАР. ЕЩЁ УДАР.

Ульяна, повинуясь какому-то внутреннему зову, свернула с тропы. Она шла на звук, который становился всё громче. Воздух становился жарче, в нем появился запах каленого железа и угольной пыли.

Кузница стояла на небольшом отшибе. Это было массивное здание из дикого камня, поросшее красным мхом. Из трубы валил густой, тяжелый дым, который в небе превращался в очертания сказочных зверей.

Она заглянула в распахнутые двери. Внутри, в полумраке, освещаемом только багровым светом горна, стоял человек. Он был огромен. Его обнаженный по пояс торс блестел от пота, а мышцы перекатывались под кожей, как живые змеи. В его руках был тяжелый молот, который он поднимал так легко, словно тот был сделан из перьев.

Но странным был не сам кузнец, а то, что лежало на наковальне. Это не была заготовка для плуга или подковы. Это был кусок… пустоты? Ульяна видела нечто прозрачное, мерцающее, что под ударами молота обретало форму. Савелий ковал не металл – он ковал само пространство.

При каждом ударе от наковальни разлетались искры, но они не гасли на полу. Они зависали в воздухе, превращаясь в крошечные геометрические фигуры, которые медленно уплывали в сторону деревни.

Савелий остановился. Он не обернулся, но Ульяна почувствовала, как по её коже пробежал электрический разряд.

– Городская пришла, – голос его был низким, как рокот приближающейся грозы. – Душно тебе было в коробке, Ульяна?

Она замерла. Откуда он знал её имя?

– Я… я просто шла мимо. Услышала звук.

Савелий медленно повернулся. Его лицо было суровым, словно высеченным из того же камня, из которого была построена кузница. Но глаза… они были невероятно живыми, в них плясало то самое пламя, которое горело в горне.

– Звук – это единственное, что не врет, – он вонзил молот в песок рядом с наковальней. – Ты фонишь, как расстроенная скрипка. Слишком много в тебе чужих желаний, слишком много свинцовых мыслей.

Он подошел к ней. Ульяна хотела отступить, но ноги словно приросли к полу. Савелий протянул руку – его ладонь была огромной, мозолистой, пахнущей жаром – и на мгновение завис в паре сантиметров от её груди, прямо напротив сердца.

– Слышишь? – спросил он.

Ульяна прислушалась. И в этой кузнечной тишине она впервые услышала свой внутренний ритм. Он был сбивчивым, слабым, едва живым.

– Твоя алхимия спит, – Савелий посмотрел ей прямо в душу. – Но Мариина кровь в тебе кипит. Иди в свой дом. Открой сундук. Но помни: когда ты начнешь ткать свои нити, Ткач на той стороне почувствует это. И он не будет рад.

– Кто такой Ткач? – спросила Ульяна, чувствуя, как внутри неё пробуждается странный, холодный азарт.

Савелий снова взял молот.

– Тот, кто превращает жизнь в алгоритм. Тот, кто хочет, чтобы всё в мире было серым и предсказуемым. Твой бывший начальник – его бледная тень. Настоящий Ткач питается твоим забвением. Иди, Ульяна. Тебе нужно вспомнить, кто ты, пока он не стер тебя окончательно.

УДАР.

Очередная искра обожгла ей щеку, и Ульяна выскочила из кузницы. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас выпрыгнет. Она бежала по тропе к своему дому, и впервые в жизни ей не было страшно. Ей было… интересно. Она чувствовала, как с каждым вдохом из её легких вымывается московский смог, а на его место приходит золото этого странного, опасного и прекрасного мира.

Дом Марии Кошкиной стоял на самом краю «Верхних нитей», там, где культурные сады деревни плавно перетекали в первобытную чащу. К нему вела узкая, едва различимая тропа, заросшая папоротником и иван-чаем. Чем ближе Ульяна подходила к калитке, тем тише становились звуки деревни и тем громче – шорох леса.

Калитка была высокой, из почерневшего от дождей дуба. На ней не было замка в привычном понимании – лишь затейливая резьба, изображающая переплетенные корни. Ульяна коснулась дерева, и ей показалось, что калитка вздохнула под её ладонью. Она открылась сама собой, без единого скрипа, приглашая войти.

Живое наследство

Дом был двухэтажным, с резными наличниками, которые при ближайшем рассмотрении оказались не просто узорами, а целыми сценами из жизни леса: птицы, звери, странные существа с человеческими лицами. Стены дома были покрыты живым плющом, который, казалось, пульсировал в такт дыханию земли.

– Ну, здравствуй, – тихо произнесла Ульяна, ступая на крыльцо.

Едва её подошва коснулась первой ступени, дом… ожил. Ставни, до этого плотно закрытые, одновременно распахнулись с мягким хлопком, словно дом открыл глаза после долгого сна. Из щелей между бревнами вылетели золотистые частицы пыли, закружившись в лучах полуденного солнца.

Внутри пахло высушенными травами, старой бумагой и чем-то неуловимо знакомым – так пахло в детстве, когда бабушка Мария пекла пироги с брусникой. Но за этим домашним уютом скрывался другой слой – запах озона, металла и той самой ртутной прохлады, которую Ульяна почувствовала в кузнице Савелия.

Сундук с секретами

В центре главной комнаты стоял массивный стол из цельного куска кедра, а в углу, под образами, которые были скрыты расшитыми рушниками, возвышался ОН. Огромный сундук, окованный темным железом.

Ульяна подошла к нему. Её руки дрожали. Она знала, что то, что лежит внутри, навсегда отрежет ей путь обратно в Москву. Это был выбор, который нельзя отменить.

Она откинула тяжелую крышку. В нос ударил резкий запах полыни. Сверху лежал старый альбом с гербарием, но под ним… Ульяна увидела стопки книг в кожаных переплетах. Названия на корешках были написаны на языке, который она не знала, но каким-то образом понимала: «Трансмутация скорби», «Уравновешивание эфира», «Синтез внутренней искры».

Она достала верхнюю книгу. Страницы были сделаны из пергамента, такого тонкого, что сквозь него просвечивали вены на её пальцах. На первой странице была нарисована схема человеческого сердца, но вместо сосудов от него отходили золотые нити, тянущиеся к звездам.

– Эмоциональная алхимия – это не управление чувствами, – прочитала она вслух, и её голос эхом отозвался во всех комнатах дома. – Это признание того, что каждое чувство имеет свой вес, цвет и плотность. Горе – это свинец. Радость – это летучая ртуть. Гнев – это горючая сера. Задача Творца – не избавляться от них, а превращать в чистое золото осознания.