Кайрос: где двое были так отчаянно случайны. Современная проза и поэзия

– Ну что, дед? – спросил Иван, прислонившись к тёплому косяку. – Теперь вот и усы. Совсем на предка стал похож. На того, с фотки в красном углу.

Гарай Михайлович выпустил медленную струйку дыма, глядя куда-то за дальнее поле, где ветер колыхал седую прошлогоднюю траву – тише.

– Не на предка. На себя, – ответил он просто, и в голосе его зазвучал отзвук местного говора, почти забытого.

– А зачем они вам? – Толик задал вопрос прямо, как умел. – В городе все шепчутся.

– Пусть шепчутся, как листья в овраге. – Дед сделал еще одну затяжку и помедлил. – Много десятилетий в бизнесе. Носил галстук, словно доспехи. Думал, это и есть стержень. А потом понял: стержень – не то, что ты надеваешь. Это то, что прорастает изнутри, как корень у дуба. К корням тяготел давно, а вот ощутил их только теперь, кожей.

– Ощутил – и усы отпустили? – чуть улыбнулся Иван.

– Нет. Ощутил – и перестал их сбривать. Это другое. – Он обвел взглядом улицу, холмы, небеса, вышитое редкими облаками. – Вот здесь моя бабка каждую траву по имени знала. И каждое имя было ключом: от боли, от голода, от сглаза. Я сорок лет вагоны ремонтирую. И тоже знаю каждый узел, каждый стык. Раньше полагал, будто это разные вещи. А теперь вижу – один принцип. Чтобы что-то починить, нужно знать, как оно устроено. Из чего соткано. И себя тоже. Вот я и решил разобраться, из чего я сделан. А усы… они просто стали расти сами, когда я перестал мешать.

Толик кивнул, понимающе, и в его молчании было больше слов, чем в иной речи.

– На работе ребята спрашивают: «Чего ваш директор так изменился?» А мы говорим: «Не изменился. Проявился». Как узор на старинном полотенце, когда его в щёлоке выполощешь.

Гарай Михайлович посмотрел на внуков, на их простые, открытые лица, не по-городскому загорелые и ясные, будто после дня сенокоса.

– Вы молодцы. Что сюда ездите. Что родной язык знаете. Я всю жизнь доказывал, что я не «деревенский», что я выше этого. А вы просто берёте и делаете. Не просите. Это правильно. Самое ценное – что сделано своими руками. Или сбережено своей памятью.

– Мы не сберегаем, дед, – мягко поправил Иван, и в его глазах светилась тихая уверенность. – Мы это и есть. Немного, но есть. А вы – наш мост. Седь. Без вашего дела, вашей крепости в городе, у нас бы, может, и времени на это не нашлось. Вы – корни, что сквозь бетон проросли, чтобы крона на солнце могла развернуться.

Гарай Михайлович затянулся, смолк. В его глазах, обычно таких строгих, мелькнуло что-то тёплое, почти беззащитное, как первый луч солнца над полем.

– «Вейсэ вий»… Зов крови… Малика так сказала. Думал, ерунда. А может, и нет. Не зов даже. Ответственность. Кедьгома. Когда понимаешь, что ты не последний и не первый. Что ты звено. И это звено должно быть крепким, чтобы цепь не порвалась.

Гарай Михайлович говорил на двух наречиях – мокшанском и эрзянском. И пусть их Малика ошиблась, пусть Ясю она учила на эрзя – значит, выучат и мокша. Земля у нас одна, народ один, страна одна. И охватила его тогда такая гордость за невестку и внучку – справятся! Научим, подскажем, сбережём.

Он бросил окурок в ведро, не растёр его каблуком о утоптанную землю возле крыльца – не мусорить же, здесь каждый угол свят.

– Пойдёмте. А то Утяша заругает, что я вас табаком приучил. Скажет: «Эряви паряк» – надо бы бросить.

Они зашли в дом, где пахло свежим ржаным хлебом, тмином и тихой стариной, пропитавшей брёвна. И Гарай Михайлович, проходя мимо тёмного зеркала в сенях, мельком увидел своё отражение – человека в дорогом пиджаке с лицом, начинающим походить на лица предков с пожелтевших фотографий в красном углу. Противоречие это больше не казалось ему раздвоением. Оно было цельностью. Той самой, которую он собирал по винтику всю свою жизнь, как собирает надёжный вагон, способный выдержать любой долгий путь – и в городе, и в поле, и в памяти, что крепче стали.

Давайте вернёмся в тот солнечный день, когда Яся отмечала свой день рождения, и в дом приехала родня. Чуть вполоборота рядом с отцом стояла его младшая дочь, Утяша – сестра Михаила. Женщина лет сорока восьми, она была удивительно похожа на отца тем же миндалевидным разрезом глаз и скулами, но её черты были мягче, округлее. Её тёмные волосы были убраны в элегантную гладкую причёску, а в руках она сжимала огромный букет из осенних хризантем и астр.

– Не ждали? – густым, бархатным басом произнёс Гарай Михайлович, и его голос заполнил прихожую. – Проезжали мимо, думаем, дай заглянем к имениннице. Здравствуй, Малика.

– Гарай Михайлович! Утяша! Да вы проходите, проходите! Как раз к столу собираемся! – воскликнула Малика, отступая и делая широкий, гостеприимный жест.

– Здравствуй, здравствуй, – мягко отозвалась Утяша, вступая в прихожую. – Мы ненадолго, не хотелось проезжать мимо такого дня.

«Шумбрат!» – звонко откликнулась Малика на приветствие родственников.

Это не просто слово – это формула души, целый мир, сжатый в одном звуке мордовской культуры. «Шумбрат!» переводится как «здравствуйте», но суть его глубже перевода. В нём живёт древнее тепло, дар особого, родственного внимания к тому, к кому обращаешься. Оно словно обнимает душу, говоря без слов: «Ты – брат мне. Ты – свой».

– Да что вы, что вы! Очень кстати! – Малика взяла букет, и её лицо озарила искренняя улыбка. И следом добавила.

«Ну да, каких-то шестьсот с лишним километров проехали», – вслух произнесла Малика. «Ну же, проходите, рада вам!»

Миша подошёл к ней – ох, уж эта его любимая «паучиха», ворчит она, отменно. Он взглянул ей в глаза – так же, как тогда, в первый раз, в коридоре офиса его отца, много лет назад, когда только зарождалась их любовь.

Следом в дом вошли Владимир, муж Утяши, крепкий, молчаливый мужчина со спокойным лицом, и их дети. Толик, двадцати четырёх лет, был вылитый дед в молодости – тот же мощный торс и открытый взгляд, только без усов. Ванечка, двадцати шести, стройнее и выше, с интеллигентными очками в тонкой оправе. И, наконец, Кизор. Девушка двадцати двух лет была настоящей красавицей: длинные, иссиня-чёрные волосы, белая, как у Утяши, кожа и яркие, как спелая рябина, губы. На ней было элегантное платье в мордовском стиле – белое, с вышитым красным и чёрным орнаментом по подолу и вороту.

Из гостиной на шум высыпали все. Яся ахнула от неожиданности и восторга.

– Кизка! Ты здесь! Как?!

– Сюрприз от деда, – засмеялась Кизор, раскрывая объятия. – Сказал, нельзя такой день без всей семьи. С днём рождения!

Девушки крепко обнялись, заговорив разом.

Гарай Михайлович тем временем обменялся крепким, молчаливым рукопожатием с сыном.

– Миша.

– Отец. Рад тебя видеть.

– Яся, внучка! – окликнул Гарай Михайлович. – Подойди-ка сюда, малыш.

Она подошла, и он обнял её с такой нежностью, будто бережно принимал из рук судьбы самое дорогое сокровище. – С днём рождения, родная! – голос его звучал густо и тепло, словно лесной мёд. – Какая же ты красивая стала… Совсем взрослая. Двадцать лет… Какое счастье, что ты у нас есть!

– Привет, дедуль! – Яся звонко рассмеялась и прижалась к его щеке, пахнувшей тонким, дорогим парфюмом с нотой можжевельника – он, современный руководитель, давно полюбил эти сдержанные, изысканные ароматы.

– Вот, – протянул он небольшую бархатную шкатулку, а следом – плотный конверт. – Конвертик – чтоб сама выбрала, что душа пожелает. Разберёшься, моя умница. Знаю, разберёшься.

Она взяла подарки, и в этот миг Гарай Михайлович особенно ясно увидел в ней отца – своего сына. Тот же светлый, прямой взгляд, та же упрямая складка у губ. Его прекрасная Яся Михайловна. Кровь от крови, веточка от крепкого мордовского корня, что пустился в рост под городским небом, но сохранил в себе и силу земли, и память о шири полей, и тихую печаль рек.

Яся открыла бархатную шкатулку. На чёрном бархате, словно застывшая паутинка, лежала тончайшая золотая цепочка, а на ней – изящный паук, его брюшко усыпано мельчайшими бриллиантами, холодно сверкавшими в свете комнаты. Она на мгновение замерла, разглядывая ожидаемый и прекрасный знак.

– Тано, паксянь парсте! – тихо и очень серьёзно произнесла она, поднимая на деда глаза, в которых стояли слёзы. Она помнила эти слова с детства, от мамы когда они учили язык: «Спасибо, мой полевой цветочек». Это было больше, чем просто «спасибо». Это было признание корня, нити, что связывала её с ним, с землёй, о которой он иногда говорил с той самой тихой печалью.

– Паук, – медленно проговорил Гарай Михайлович, касаясь пальцем холодного золота. – Он не для страха. Он – мастер. Он ткёт свою нить – крепкую, узорчатую – из самого своего существа. Он терпелив. И всегда при себе свой дом носит. Пусть напоминает тебя обо мне и о нашем роде.

В наших краях, где лес – храм, а река – дорога предков, паук не просто тварь ползучая. Он – Вешавты, ткач мироздания. Восемь его ног – это восемь сторон света, на которые делит мир мокшанское солнце. Его паутина – не сети для мух, а чертог, вытканный из утренней росы и лунного света. Сидит он в центре, будто Мастор-ава в сердцевине мира, чуя дрожь каждой нити. Кто порвёт ту нить со злобой – тому беда. Кто с почтением обойдёт – тому паук счастье сплетёт, узорчатое, как пояс на праздничной рубахе.

Дедушка дарил не просто красивую вещицу – подвеску с пауком, усыпанным бриллиантами. Он вручал ей прекрасную девичью долю, выводил тончайший узор её судьбы. Каждая лапка – шаг, каждый бриллиант – поворот на пути. «Носи, эйкакшонь, – говорил он, кладя цепочку с медальоном в её ладонь. – Он из леса, что за спиной у нас. Он из тишины, что внутри. Свой дом на спине носит, и ты свой носишь – в сердце. Куда пойдёшь, там и корень твой, там и сила. Паук не впустит в дом твой лихое, а удачу, как муху луговую, в сети свои поймает».

Носи его, красавица. Он – оберег, он – моя защита. Ты – как полевой цветок, иль роза юная в саду. Мы любим тебя. И паутина с пауком тебя хранит, несёт удачу и добро. А может, и любовь в сетях серебряных заплетёт – и гость явится в дом твой на рассвете, оставив след на росистой траве. Стежка прямая к твоему порогу будет для него пауком сплетена. Любовь приглашает. Хотя Гарай Михайлович, как и его сын Михаил, не готовы были отдать свою Ясю какому-то ещё человеку. Нет-нет, она их маленький птенчик, рано.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Прижала шкатулку к груди, а затем осторожно, чтобы не спутать тонкие звенья, надела цепочку. Холодок металла быстро сменился теплом кожи. Паук-оберег устроился у самой ключицы, сверкая при каждом движении. Она взяла деда за руку, и они просто постояли так, в молчании, наполненном пониманием, которое не требовало слов. Конверт с его щедростью лежал на столе, но главный подарок уже висел у неё на шее – и тайный смысл, и открытая любовь.

– Пойдём, дедуль, – наконец выдохнула Яся, улыбаясь своей взрослой, но такой детской улыбкой. – Все гости ждут. И мне нужно всем показать моего нового охранника. – Она дотронулась до подвески.

Гарай Михайлович одобрительно хмыкнул, поправил пиджак и позволил внучке вести себя в гул комнаты, где играла музыка и смех. Он шёл, чувствуя лёгкость, будто передал ей что-то очень важное – не просто драгоценность, а талисман, оберег мастерства и принадлежности. А она, чувствуя вес паучка на шее, шагала твёрже, будто и правда обрела какую-то новую, почти невесомую силу. Яся любила пауков – это была её страсть, и подарок попал точно в сердце её увлечения.

Затем Гарай Михайлович подошёл к Сергею Борисовичу. Два патриарха, две разные судьбы и эпохи, давно нашли общий язык в любви к внучке.

– Сергей, здравствуй. Не стесняем?

– Да что ты, Гарай, всегда рады, – отозвался дед Яси, и в его голосе мелькнула одобрительная искорка. – Чем больше родных, тем праздник краше. Проходи в гостинную.

Утяша, тем временем, вручив подарки и цветы Малике, обняла её за плечи.

– Ну как, справляешься? Двадцать лет – это ведь тебе не шутки, мать взрослой дочери.

Утяша резко сменила тему: оставив расспросы о дочери Малики, она внезапно обратилась к разговору о своём старшем брате, Михаиле – муже Малики и отце Яси.

Женщина ласково спросила у Малики: «А что же, сестрица, меж тобой и моим братцем всё ладно да полюбовно?» Младшая сестра Михаила неизменно тревожилась о нём и его жене; ей так хотелось, чтобы в их доме царили мир да согласие. Оба они были ей невероятно дороги.

«Не кручинься, милая, – ответила Малика, и в глазах её мелькнула тёплая искорка. – Между нами всё, как и прежде: мы с ним сражаемся, и любовь наша такова – спорим, миримся, и дышать друг без друга не можем».

«Никак не утихомиритесь?» – выдохнула Утяша, женщина красивая и приземлённая, для которой эти буйные страсти были словно ветер с незнакомой стороны.

«Рановато нам на землю опускаться, – промолвила Малика загадочно. – Мы пока танцуем наш танец на тонком льду, где лебедь белый нежно чёрного лебедя касается».

Утяша мягко улыбнулась. Что подразумевала невестка, ей, простой деревенской душе, было невдомёк. Пусть разбираются сами. Но брата порой ей искренне жаль. Малика это чувствовала, но не отступала. «Мой Миша, может, за это меня и любит», – промелькнуло у неё в сердце, но мысли эти она оставила при себе.

– Справляюсь и с мужем и с дочерью, – с лёгкой дрожью в голосе ответила Малика. – А вы как поднялись всем скопом?

– Папа настоял. «Надо Ясю порадовать», – сказал.

Михаил в это самое время, помогая Ивану снять пиджак, смотрел на этот внезапно разросшийся семейный круг. Его внутреннее напряжение растаяло, уступая место тёплому, плотному чувству общности. Его девочка была окружена не просто любящими людьми, а целым родом, живой историей, корнями.

Все переместились в гостиную. В прихожей осталась лишь Малика и Иван, и оттуда тотчас раздалась её бодрая, звенящая команда:

– Живо руки мыть! Яся, показывай пример! И стол раздвинем. Благо, наготовила впрок. Так и чуяло сердце, так и вещала душа – будут гости, да ещё какие, самые дорогие. Утяша, сестрица, подсобишь?

– Могла бы и не спрашивать, – отозвалось из гостиной добродушное контральто Утяши. – В миг соорудим настоящий пир!

В прихожей замешкался старший сын Утяши, Иван – Ванечкой ласково величала его Малика. Двадцати шести лет, стройный, высокий, в интеллигентных очках с тонкой оправой. Она взглянула на него, и лицо её озарила тёплая, солнечная улыбка.

Малика вспомнила маленького Ванечку, который любил «тюловаться» – он не мог правильно произнести слово «целоваться», только «тюловаться». Ох, уж этот Ванечка, шпион, сдавший все секреты дяди Михаила Ясеньке! Никто тогда не знал, что Яся – это не настоящее имя. Как быстро летит время… Перед ней теперь не тот малыш в колготках, а красивый молодой человек, Иван. Но для Малики он всегда оставался Ванечкой; его она из трёх детей Утяши и Владимира любила особенно.

– Ну, до чего ж хороший! Статный, красивый…

Она прикоснулась губами к его щеке, на миг воскресив в памяти того малыша, что любил ютиться подле неё.

– Здравствуйте, Малика, – произнёс молодой человек, слегка смутившись. – Простите, Малика Сергеевна.

Он всегда с каким-то внутренним трепетом относился к этой женщине, жене родного дяди Михаила. Для него Малика была воплощением немыслимого, почти неземного женского идеала.

– Ну что встал, словно памятник? Проходи, милый.

Вдруг в прихожую вернулся Михаил.

– Всё в порядке? Ну же, проходи, племянник. Совсем взрослый стал, настоящим мужчиной смотришься.

– Спасибо, дядя Миша, – кивнул Иван и направился к гостям.

Миша приблизился к Малике, нежно коснулся пряди её волос.

– Малика, спасибо тебе.

– За что? – тихо спросила она, поднимая на него глаза.

– Я тебе позже расскажу.

– Расскажи, – мгновенно откликнулась она, и в её глазах вспыхнул живой огонёк любопытства, весёлый и немножко игривый.

– Миша мой, не время сейчас для нежностей. Всё потом, – она легонько, едва заметно коснулась его руки – прикосновение было особым, тайным знаком, – и шагнула к порогу гостиной. – Иди уж, хозяин, гостей занимай. Твоя очередь.

– Мой Миша, ещё секунду твоего внимания, – вдруг сказала Малика, стоя за его спиной. – Помнишь, тогда, когда я учила тебя отличать молодой месяц от старого? – спросила она мужа. – Я смотрела в ночное окно и не узнавала свои глаза. Они светились, они были иными. Я была в тебя влюблена, – произнесла Малика.

– А ты в меня была влюблена? – спросил Миша.

– Ты не понял меня сейчас, дуралей, – перебила Малика. – Паучихой меня ты зовёшь, мой Миша. А ведь паучиха – это наша Яська. И в прятки она играет с нами, – не унималась мать.

– Поясни, – сказал отец.

– Глаза у неё горят, как у меня тогда. Я это сразу приметила. И не было никакой презентации… Миша, и кого же прячет наша дочь от нас?

Михаил развернулся. Он разозлился.

– Тише, мой Миша. Наша малышка влюблена – это факт. И, судя по всему, он первый поздравил её с днем рождения. Миша, не выдай меня. Улыбайся гостям. И на Ясю не смотри. Паучиха – не я, а она, наша прелестная малышка.

– Ремня бы ей, – сказал отец.

– Ой ли? – ответила Малика. – Себя вспомни, мой проказник Миша.

И вдруг послышался голос Утяши:

– Хозяева милые, мы вас ждём!

– Миша, иди, займи гостей, я через десять минут вернусь. Ну же, живо! – скомандовала Малика.

– Я с тобой, – резко ответил Михаил.

– Займи гостей. Я – как молния: одна нога здесь, другая там. И уже обратно к вам. Меня начинает изматывать этот вечный день рождения и прятки, – отрезала Малика. Она всегда говорила то, что думала – пусть и колко, зато честно.

– Жду, родная, – мягко отозвался её понимающий супруг.

Малика шагнула на соседний участок – к даче отца, Сергея Борисовича. Она знала: там кто-то есть ещё с вечера. Готовя накануне праздничный ужин ко дню рождения дочери, она сквозь ночное окно заметила жёлтый огонёк такси. И увидела – ясно, до мурашек, – кто из него вышла. Та самая женщина, что шла незримо рядом с ней с самого рождения Малики Сергеевны.

Малике не довелось познать материнской ласки. Её мать, Людмила Константиновна, ушла из жизни, подарив эту жизнь ей, Малике, – её мать подарила Малику её отцу, её супругу Михаилу, её дочери Ясе. Но в её судьбе была другая мама – Вероника Андреевна. Ника, как нежно называла её Малика с самых пелёнок. Эта женщина стояла рядом долгие годы, а потом исчезла. Малика пыталась протянуть руку, удержать, но та отступила в тень и растворилась в ней без следа.

Малика звонила снова и снова, жаждала быть частью её жизни, но Ника отказывалась, твердила, что у неё теперь всё новое: жизнь, семья, любовь. Малика же всегда знала – это ложь. Та просто ушла. Малика выросла, а её отец так и не решился на серьёзный шаг. Она всё понимала, но молчала. Делала вид, что не замечает, не лезет в его личную жизнь, чётко очерчивая границы, как учил её отец с детства: «Полюби себя, Малика. Ты никому ничего не должна». «Никогда не вмешивайся в чужую жизнь», – наставлял Малике её любимый отец. Эти слова, тихие и твёрдые, стали законом её сердца.

Но эти границы, эти замки и ярлыки – часто они были ей во вред. Это была его догма. А у неё, у Малики, было живое, любящее сердце, способное чувствовать и любить эту жизнь. К чёрту все стереотипы. Сейчас, в этой тишине, она была откровенна прежде всего с собой. Да, ей почти пятьдесят. И в любом возрасте пора сокрушить эти проклятые стены.

Малика знала: её отец, Сергей Борисович, всю жизнь хранивший верность образу покойной Люси, матери Малики, все эти годы был связан любовной связью с Никой. И Малика не осуждала: каждый, будь ему двадцать, пятьдесят или девяносто, имеет право на любовь. На счастье.

А два года назад Вероника Андреевна снова вошла в жизнь отца. Ему скоро восемьдесят девять, но Бог наделил его крепким здоровьем и ясным умом. Они общались. В городе она даже жила в его квартире. Они тайно любили друг друга почти полвека. «Как такое возможно? В нашей паучьей семье – всё возможно», – усмехнулась про себя Малика.

Теперь она решила раз и навсегда открыть все карты. Вероника Андреевна – такой же член семьи. Она должна сидеть за праздничным столом, среди родных. Она – её любимая Ника; нежнее человека не было.

Дверь в отцовский дом стояла приоткрытой. У окна, вглядываясь в золотистые квадраты окон дома Михаила и Малики, в уютный мирок их дочери Яси, замерла изящная пожилая женщина – маленькая и хрупкая. Ника. Её тихая, выстраданная победа. Вероника Андреевна. Её ласковые, вечно тёплые руки и огромные, чуть навыкате глаза – из-за них Ника всю жизнь комплексовала, как из-за своего невысокого роста. Она вечно меряла себя образом Людмилы Константиновны, матери Малики, – та будто сошла с экрана старого чёрно-белого кино: осанка, грация, ум. И Малика впитала эту природную гармонию от мамы, которую так боготворила, но, увы, никогда не видела. Но была Ника. И эти самые, чуть выпуклые глаза смотрели теперь на маленькую Лику, на её отца – с такой бездонной, всепрощающей нежностью, что сердце сжималось в груди. Прекраснее женщины, чем её Ника, для Малики в мире не существовало.

– Ника, – тихо позвала Малика с порога.

Женщина вздрогнула и медленно обернулась. В её глазах мелькнул испуг, а затем – тёплая, давно знакомая нежность.

– Лика, девочка моя…

Малика подошла к Нике и обняла её – нежно и бережно, как дочь обнимает свою мать. Это чувство было ей знакомо: она сама была матерью и знала, как успокоить в своих объятиях строптивую, избалованную с пелёнок малышку Ясю. Сейчас же она обнимала Веронику Андреевну словно родную мать. Да, не она её родила, но она её воспитала, вырастила и любила – всем сердцем.

Ника… Что ты здесь делаешь одна, в темноте?

Я не хочу с тобой на «вы». Ты же мне с самого рождения говорила: «Лика, девочка моя любимая, зови меня на „ты“». И я звала. Хоть отец порой и ругал за это.

Ты и была моей мамой. А я так устала… От этой недосказанности между нами всеми, от этой вечной игры в прятки. Пусть отец не признаёт тебя как любимую женщину перед светом. Мне плевать, Ника. Для меня ты – самая настоящая мама. Та, которую я безмерно люблю.

Помнишь, как мы в детстве играли в прятки? Я вставала за короткой занавеской в спальне – мои тонкие ножки, будто у паучка, торчали снизу. А ты говорила: «Доченька, Лика, где же ты? Никак не могу найти!» Я понимала, ты видишь меня. Но в тот самый момент ты всегда произносила одну и ту же фразу: «Лика, доченька, найдись, мамочка так волнуется!»

Ты говорила «мамочка» – именно тогда, когда я пряталась за этой короткой шторой. Ты и была в те минуты самой настоящей для меня мамочкой.