Аннэта Басс. Полвека в музее

Школа на время войны не прекращала работать, хотя часть школьных зданий забрали под госпитали, а оставшиеся уплотнили. Дети учились в перегруженных классах в три смены. Первая начиналась в восемь утра, вторая – в два часа дня, а третья длилась с шести до одиннадцати вечера. Но, несмотря на все это, Аннэта училась очень прилежно. В семейном архиве сохранились похвальные грамоты за 1943 и 1945 годы за отличные успехи и примерное поведение. Ей все было интересно, но в особенности гуманитарные науки, история и литература.

Еще до войны Аннэта начала заниматься литературным творчеством в Куйбышевском Дворце пионеров и школьников: сначала в кружке художественного слова Оскара Осиповича Маркова, а чуть позже в литературном кружке Василия Павловича Финкельштейна. Там у нее появилось много друзей, с которыми она поддерживала связь всю свою жизнь. Это Е. М. Кнохинов, Е. М. Фрумова, В. П. Скобелев и многие другие.

В красном уголке в школе. Аннэта вторая справа. Самара, май 1941

Архив семьи Басс

В 1943 году Дворец пионеров возобновил работу (в начале войны в нем размещалось эвакуированное из Москвы посольство Королевства Великобритании и Северной Ирландии), и на торжественном открытии юный филолог Нэта Басс зачитала благодарственное письмо «дорогому товарищу Сталину» за этот драгоценный подарок для детей.

Аннэта Басс, Ефим Кнохинов, Лиза Фрумова. Куйбышев, 1947

Архив семьи Басс

Похвальная грамота за 5-й класс. 1943

Архив семьи Басс

Аннэта всегда очень тепло рассказывала о кружке во Дворце пионеров, вспоминала, как они с ребятами из кружка устраивали концерты в госпиталях для раненых. Однажды Нэточка – совсем не худенькая, несмотря на все тяготы войны, девочка в очках, с тяжелыми длинными косами – читала стихотворение про фрица. Об этом вспоминает и ее подруга Наталья Давыдовна Кочубеевская:

Ты, наверное, в 4-м или в 5-м классе, на сцене, почему-то мне кажется, даже на стуле; помню отлично полненькие ножки в чулочках «в резиночку» и ты читаешь стихи о том, что дети дразнят тебя, называя «тумба, бомба, бегемот», но скоро ты себя покажешь – вот спрыгнешь на фашистов и всех их раздавишь! Читаешь с таким задором и азартом…

Номер имел огромный успех!

Вспоминая то время, Аннэта рассказывала о талантливом кружковце Захаре Городисском, который, как и она, был выпускником 15-й школы, и читала ставшее пророческим стихотворение Захара, написанное за несколько дней до его гибели:

Если мне смерть повстречается близкоИ уложит с собою спать,Ты скажешь друзьям, что Захар ГородисскийВ боях не привык отступать.Что он, нахлебавшись смертельного ветра,Упал не назад, а вперед,Чтоб лишних сто семьдесят два сантиметраВошли в завоеванный счет.

Потрясает сила людей того времени продолжать жить и работать вопреки всем выпавшим на их долю испытаниям. Семья Басс – Хейфец посещала культурные мероприятия: оперу, балет, концерты в филармонии. В Куйбышеве почти два года в эвакуации находилась труппа Большого театра. Они давали концерты и спектакли в помещении Дворца культуры, который располагался на площади Куйбышева, там же, где с весны 1939 года размещались залы художественного музея, впрочем не работавшие в тот период.

Друг Аннэты, Юрий Константинович Фавстов◊, мама которого работала в музучилище вместе с Еленой Львовной, вспоминал:

Когда в 1941 году в Куйбышев приехал Большой театр в эвакуацию, естественно, они привезли с собой костюмы, часть декораций и большой бархатный занавес, шитый золотом. Занавес, что украшал нашу сцену, естественно, сняли и на склад положили. И вот через некоторое время его сперла местная шпана. Даже в газете написали, что было ограбление театральной костюмерной, что украдены сценические платья и занавес. Просьба тем, кто что-то знает, обратиться в милицию. Но поиски ничего не дали. Жуликов так и не нашли[6].

Он же рассказывал, что их мамы, как члены профсоюза Рабиса, имели право бесплатно ходить на концерты, выставки и в музеи. И этим постоянно пользовались дети. В репертуаре Большого театра к 1943 году было уже девять оперных и пять балетных спектаклей, которые Юра с Нэтой пересмотрели все.

Аннэта Басс и Майя Ионина (школьная подруга) около памятника В. И. Ленину на площади Революции. Куйбышев, начало 1950-х

Архив семьи Басс

В одном из писем университетского периода родителям Нэта вспоминала:

В четверг, т[о] е[сть] сегодня, были на Шварце (А. И. Шварц, чтец-декламатор. – Н. Б.). Он читал Симонова, Блока, сонеты Шекспира, Бёрнса, Гоголя и Андерсена. Читал прекрасно, но голос стал уже старческий, и сам он весь поседел. Я все вспоминаю, как в 1944 году мы бегали на его концерты. Тогда он читал в ободранном зале филармонии, в холоде, а все зрители сидели в пальто[7].

В 1945 году Аннэта вступила во Всесоюзный ленинский коммунистический союз молодежи (ВЛКСМ), ее выбрали членом учкома школы № 15, а затем и председателем (1946–1947)[8]. Но ее мысли занимала не комсомольская работа, а театр.

Выпускница школы № 15. Куйбышев, 1948

Архив семьи Басс

Конечно, в этом чувствуется сильное влияние мамы – Елены Львовны, ее любовь к музыке, тесные связи с театральными и филармоническими артистами, сама атмосфера театра. О желании поступать в театральный вуз свидетельствовала даже кличка домашней кошки, обычной серо-полосатой, – Гитисила (от ГИТИС, то есть Государственный институт театрального искусства). Но Яков Вениаминович был категорически против, даже слышать ничего об этом не хотел. Тогда Аннэта решила быть археологом (помните ее детские раскопки в самарских двориках?). Однако поступить в Московский государственный университет (МГУ) на исторический факультет было не суждено. Потом в интервью Аннэта рассказывала, что опоздала на собеседование, но, думаю, она просто не хотела затрагивать «еврейскую тему». Это был 1948 год. Она окончила школу с серебряной медалью, училась легко, и оценки в основном были отличные, но давать еврейке золотую медаль тогда было не положено. Та же «пятая графа», вероятно, сыграла роль и при поступлении в МГУ. Но, учитывая, как сложилась дальнейшая судьба Аннэты Яковлевны, можно сказать, что все было к лучшему.

В одну из поездок в Москву, где жила тетка Алиса – родная сестра Елены Львовны, которая впоследствии сыграла большую роль в атрибуции произведений из коллекции музея, – Аннэта впервые попала в Государственного Третьяковскую галерею (ГТГ). «Впечатления были потрясающими, – говорила она. – Я поняла, что хочу посвятить себя искусству. Это посещение и определило выбор профессии. После школы я решила поступать на искусствоведа»[9].

Аннэта подала документы в МГУ на истфак. Но – не прошла. Вернувшись в Самару, расстроенная, разговаривала со своей теткой, маминой сестрой, с которой они жили в одной коммунальной квартире. Та сказала ей: «Бери чемодан, вот тебе деньги, уезжай в Ленинград, может быть, поступишь на искусствоведческий». И она поехала.

В тот год в Ленинградском государственном университете (ЛГУ) на историческом факультете был впервые открыт курс искусствоведов. Так история и искусство – обе мечты Аннэты – сливались воедино, определяя ее жизненный путь и открывая новую главу в ее судьбе.

2

Ленинградский университет: учеба, дружба, время

Учеба в Ленинграде окончательно сформировала интересы Аннэты Яковлевны в области искусства. Она много занималась античностью, ездила на раскопки в Керчь, писала работу по Боспорскому царству, но уже тогда понимала, что ее дальнейшая деятельность будет связана с изучением искусства гораздо более поздних эпох.

Студенческая жизнь была насыщенной. Лекции начинались рано, приходилось отправляться затемно – транспорт еще не начинал ходить – и бежать по неосвещенным улицам послевоенного Ленинграда на Васильевский остров. После занятий Аннэта шла в библиотеку Академии художеств или Публичку[10], где читала и конспектировала часто до самого закрытия. Жила довольно далеко от университета: сначала это были съемные комнаты в районе Владимирского и Загородного проспектов, потом, на старших курсах, – общежитие на Охте. Вспоминала бытовые подробности, характерные для сырого питерского климата: постиранные с вечера чулки не успевали высохнуть, и приходилось утром натягивать еще влажные.

«С тетей Дусей живу очень хорошо», – писала Аннэта в Куйбышев о своей квартирной хозяйке, у которой снимала «угол в комнате». Тетя Дуся, не имея своих детей, ухаживала за Аннэтой, провожая ее каждое утро в университет словами «С боженькой», а если вечерами Аннэта засиживалась за учебниками до ночи, говорила запомнившуюся фразу: «Ум долог, волос короток». Она считала, что девушке с длинными красивыми русыми косами, какие были у мамы, совершенно не обязательно так усердно учиться.

Родителям мама писала почти каждую неделю. Эти листочки бумаги, исчерченные мелким «бисерным» почерком, рассказывают обо всем: что давали в театре, на какую выставку она бегала, сколько денег на что было потрачено, чем кормили у дяди с тетей, как живут друзья и родственники Елены Львовны, которых она тоже успевала навестить.

Теперь о вчерашнем концерте. Выступали ученики Вагановой: Уланова, Шелест, Вечеслова, Балабина, Кириллова, Израилева, Моисеева, Ястребова, Гербек, Брегвадзе. Вам большинство из этих имен, очевидно, ничего не говорит, а это лучшие артисты балета Ленинграда. Уланова выступала совершенно неожиданно, о ее участии мы узнали, только когда объявили. Исполняла она «Умирающий лебедь» Сен-Санса. Я ведь видела ее вчера впервые! Хожу сегодня под впечатлением…[11]

Когда я просматриваю мамины письма той поры, меня не покидает мысль: как мама умела видеть красивое, замечать детали, делиться своим впечатлением. Даже если это письма, казалось бы, бытового характера. Например, она пишет о том, как одеваются и что заказывают у портних, из какого материала лучше шить и что сейчас модно:

Теперь в журналах за 53 г. узкие юбки не делают, поэтому шью чуть расклешенную с двумя бантовыми (1 и 2) складками. Наверху – накладная кокетка (только спереди) с воротником, который кроится из одного куска с ней. Кокетка пристегивается маленькими пуговками; а впереди застежка с тремя большими. Сзади гладко. Рукав узкий[12].

Или:

Мамочка! Пуговиц деревянных для обтяжки с ободком нигде нет, змейки опять исчезли из продажи. Завтра поищу еще в нашем районе… как только появятся в продаже, куплю и с кем-нибудь пришлю… Мамочка! Пришли образчики материалов тебе на платье и фасона. Меня это интересует[13].

Письмо Аннэты родителям из Ленинграда. 14 января 1952

Архив семьи Басс

Но, конечно, основное внимание занимала учеба, к которой Аннэта относилась крайне серьезно: поступить в Ленинградский университет значило для нее выиграть счастливый билет и иметь возможность учиться у лучших преподавателей. В интервью журналистам в 1990-х она рассказывала:

Мне повезло – я училась у прекрасных педагогов старой школы. Так, искусство Средних веков у нас преподавал некто граф Доброклонский◊. Это был человек из совершенно другого мира. Экзамены мы сдавали ему не в банальной студенческой аудитории, а у него дома в его старинном петербургском кабинете. Таких уникальных людей, великолепных педагогов, настоящих ученых у нас было очень много. Например, мы были одними из первых студентов Моисея Самойловича Кагана◊. Все были в восторге от того, как он читал свой курс эстетики и советского искусства. Не могу не вспомнить своего педагога по античности Анну Павловну Иванову◊. Она была необычайно скромным человеком и большим знатоком своего предмета. Это были люди, у которых я не только получала знания, но и училась работать.

О Моисее Кагане, выдающемся философе и культурологе, Аннэта часто рассказывала в письмах студенческой поры – такими запоминающимися были лекции молодого преподавателя. Аннэта так писала о его курсе: «Из всех курсов по искусству этот мне нравится больше всего»[14]. И в другом письме:

По пятницам с 3 до 5 слушаю спецкурсы для 3-го курса «Эстетика социалистического реализма». Читает Каган, единственный приличный преподаватель на нашем отделении теперь. Он только в прошлом году окончил аспирантуру по марксистской эстетике и уже сейчас сводит всех с ума своими лекциями. Когда он читает, сесть негде, так много приходит народу – не только искусствоведов, но даже и с других факультетов[15].

Проводил Моисей Самойлович и практические занятия, например такие:

Сегодня с Каганом ходили к художнику-пейзажисту Джакову◊. Пробыли там часа три, очень интересно было. Мы по недатированным его работам определяли, что когда написано и что характерно для его творчества в разные периоды. Смотрели его еще не законченные вещи, советовали, как лучше сделать и т. д. <…> 7-го поедем с семинаром эстетиков и с Каганом на Карельский перешеек[16].

Долгие годы потом Аннэта Яковлевна переписывалась с М. С. Каганом и встречалась с ним во время поездок в Ленинград.

«Единоборство со львом». Родителям от веселящейся дочки. Ленинград, 1 января 1951

Архив семьи Басс

Разнообразию форм занятий в университете можно было только позавидовать. Аннэта рассказывала, что самыми интересными и трудными для нее были коллоквиумы. Занятия проводились не только на базе университета, но и в залах музеев. Все они были направлены на выработку критического мышления, навыки анализа произведений. Вот, например, Аннэта описывает, как весной 1949 года ходили в театр на пьесу «Аттестат зрелости»[17]:

Мы ходили на нее всем факультетом… Прекрасная вещь, о десятиклассниках; и играют молодые актеры: главный герой 19 лет, и все остальные не старше 22. Сидела в театре и все вспоминала Куйбышев, нашу школу, учителей и как будто снова побывала с нашими девочками в гостях у Ольги Ефимовны (классная руководительница в школе № 15, где училась А. Я. Басс. – Н. Б.). Вот в понедельник к нам пришли актеры и режиссер, чтобы совместно с нами провести обсуждение пьесы. Прошло все очень интересно и живо…[18]

В программе искусствоведов было предусмотрено изучение двух иностранных языков: английского и немецкого; факультативно Аннэта занималась латынью и греческим. Конечно, в программе был и древнерусский язык. Учебная жизнь заполнена по максимуму:

Занимаюсь немецким раз в неделю. Читаем на этих уроках «Рембрандта» на немецком языке. <…> К 8 апреля хочу кончить курсовую работу. Взяла тему по античному искусству: «Маркс о греческой мифологии как основе греческого искусства». Тема очень интересная. <…> Напишу работу и опять буду заниматься древнерусским[19].

К экзаменам Аннэта готовилась очень серьезно, о чем свидетельствует такая запись:

Каргера◊ мы сдаем, кажется, 25-го. Два дня готовлюсь к экзамену. Сегодня вечером пойду в лекторий Горкома, там 1-я лекция из цикла Пушкинских, читать будет Гуковский◊. Это мне необходимо, т[ак] к[ак] в этом семестре мы сдаем Пушкина, все учебники не годятся, и надо ходить каждую пятницу[20].

«Владимирская Богоматерь» – подпись рукой Аннэты Басс на фотографии, отправленной родителям. «Владимирская» – так как фотография на Владимирском проспекте, а «Богоматерь» – потому что глаза закатились к небу Господню, как на иконах. Ленинград, апрель 1949

Архив семьи Басс

Разумеется, неслучайно, что, вспоминая учебу в университете, Аннэта рассказывает о преподавателях, очаровывающих студентов своей личностью, своими знаниями и потрясающей увлеченностью своим предметом. В основном это была профессура старой школы. К сожалению, послевоенные репрессии в отношении партийных руководителей, военных, врачей, ученых и представителей творческой интеллигенции были реальностью тех лет и университет не избежал этих «чисток». Наиболее драматические события разыгрались в конце марта – начале апреля 1949 года, через несколько месяцев после разгрома Ленинградской партийной организации. В Большом зале университета 5 апреля состоялось ставшее печально знаменитым собрание, на котором публично осудили четырех выдающихся профессоров филологического факультета Б. М. Эйхенбаума, Г. А. Гуковского, М. К. Азадовского и В. М. Жирмунского. По воспоминаниям Аннэты Яковлевны, в тот день занятия были отменены, но актовый зал был полон: люди стояли в проходах и коридорах. Студенты обсуждали происходящее очень сдержанно, одно неосторожное слово могло повлечь за собой ярлык защитника космополитов.

В семье Аннэты не было принято обсуждать политику. Думаю, это было связано с тем, что К. А. Нейман – муж старшей сестры Якова Вениаминовича, – служивший с 1919 года с М. В. Тухачевским, был вместе с последним арестован и расстрелян в 1937 году, а его жена Мариам Вениаминовна◊ как член семьи репрессированного была приговорена к восьми годам лагерей. Ей досталась нелегкая судьба жены военного: сначала кочевая жизнь по всем фронтам от Челябинска до Монголии, где родился старший сын Юрий, затем Витебск и Москва. Мужа направили преподавать в Военную академию имени М. В. Фрунзе, и вся семья обосновалась уже там, где их и застали страшные события 1937 года. Мариам пробыла в Карлаге[21] до 1943 года, потом ее по состоянию здоровья отправили на поселение. Учитывая множество ограничений – не отбывшим срок в полной мере нельзя было селиться в областных городах, приближаться к Москве и Ленинграду ближе чем на 100 километров и многое другое, – она выбрала для жизни с младшим сыном город Муром, но не смогла найти себе работу по специальности. А ведь Мариам окончила в 1911 году зубоврачебные курсы в Петербурге. Место врача нашлось только в Шиморском Нижегородской области, где они и жили до самой ее смерти в 1954 году[22].

Подготовка к экзамену на третьем курсе. Гела Смирнова и Аннэта Басс. Ленинград, январь 1951

Архив семьи Басс

Однако о происходящем в университете невозможно умолчать, тем более это коснулось не только филфака. Аннэта писала родителям:

Вы, вероятно, читали в газетах статьи об искусствоведах и театроведах. У нас творится что-то дикое. Пунина◊, [23] выгнали из университета как буржуазного ученого. Специалист он был, пожалуй, лучший в Союзе. Но на лекциях говорил, что советское ис[кусст]во дрянь и что лучшего ис[кусст]ва, чем во времена Возрождения не было, нет и не будет. Все это действительно уже аполитично.

На кафедре истории искусств идет проверка студентов всех курсов. С нашего вызывали 3 человека. Может быть, будут еще вызывать. Спрашивают по советскому искусству, о последних событиях в Союзе Совет[ских] Худож[ников], о сессии Академии Художеств, в общем, хуже коллоквиума. Меня прямо дрожь пробирает при мысли, что придется там побеседовать[24].

Третий курс. Последний день сессии. «Заслуженная учительница РСФСР» – ироническая подпись на фотографии рукой Аннэты Басс. Ленинград, 21 января 1951

Архив семьи Басс

В другом письме Аннэта сообщала:

На факультете у нас большие перемены в связи с этой всей критикой буржуазных ученых. Сегодня было совместное заседание кафедры ис[кусст]ва, на котором объявили, что наше отделение ликвидируется и нас сливают с историками, остаются же специализации по искусству.

Диплом остается таким же, как был раньше. Больше внимания будут обращать на историю. Среди студентов, очевидно, будет чистка. Радоваться этим преобразованиям или нет, сами не знаем. Двух профессоров нашего университета сняли: Пунина и Трауберга◊. Пунин читал западноевропейское искусство, а Трауберг – киноискусство. Пунин – один из лучших специалистов Союза, но в своих лекциях давал студентам неправильное освещение истории искусства. Так что то, что вы читаете в газетах, мы ощущаем на собственной шкуре.

Сняли с деканства Мавродина◊, теперь декан очень вредный. Как это для Мавродина – повышение или понижение, – непонятно[25].

Практически в каждом номере университетской многотиражки обличали неугодных, не стесняясь в выражениях и в лучших традициях наушничества: «…только из-за бесконтрольности и безответственности руководителей деканата, из-за недостаточной бдительности партбюро могли долгое время проповедовать свои „идеи“ на искусствоведческом отделении буржуазный эстет-формалист Пунин и растленный космополит Трауберг. Эти недостатки являются следствием потери большевистской принципиальности со стороны декана профессора В. В. Мавродина»[26].

На краю античного времени. Аннэта в центре. Керчь, лето 1952

Архив семьи Басс

В апреле Аннэта рассказывала родителям о студентке, попытавшейся защитить Леонида Захаровича Трауберга:

В субботу у нас был семинар по античному искусству в Эрмитаже, а с 1 до 6 – политинформация и групповое собрание. У нас в группе одна девочка-комсомолка написала письмо в «Ленинградскую правду» с защитой космополита Трауберга. Она слушала его курс киноискусства и точно не увидела в нем вредного. Вот мы и обсуждали ее поступок. Причем, посылая письмо, она не прочла ни одной статьи в газетах о его ошибках, чтобы, как она говорит, не изменить своего мнения о нем.

Сегодня у нас курсовое собрание, на котором будут решать, исключать ее из комсомола или только выговор вынести[27].

Однако отделение не закрыли и даже не утвердили проект его реформы, приехавший из Москвы декан сказал, что все остается по-старому и из Москвы пришлют двух новых профессоров, о чем Аннэта рассказала в том же письме. Несмотря на все напряженные обстоятельства, учеба продолжалась.

По пятницам продолжаю ходить на лекции Кагана по марксистской эстетике, а в вечернем университете в Доме искусств лекции теперь не интересные. Энтелис◊ музыку уже кончил читать, так что сейчас идет одна литература. Гуковского за космополитизм убрали из университета, поэтому и он там не читает[28].

На третьем-четвертом курсе из маститых преподавателей остались только Виталий Александрович Богословский◊ и Элеонора Петровна Гомберг◊. Богословский вел семинары по архитектуре и читал лекции по истории искусства. Элеонора Петровна была прекрасным специалистом по русской литературе и по русскому искусству рубежа XIX–XX веков и занималась не только разрешенными передвижниками, но и немодными тогда Константином Сомовым, Михаилом Врубелем и другими представителями «Мира искусства».

На раскопках. Аннэта первая слева. Керчь, лето 1952

Архив семьи Басс

Наиболее интересными для Аннэты по-прежнему оставались спецкурсы: Михаил Каргер вел искусство Киевской Руси; Анна Иванова, которая впоследствии будет дипломным руководителем Аннэты, читала искусство римских провинций; Анна Николаевна Вигдорчик◊ преподавала историю Нового времени; известный египтолог Милица Эдвиновна Матье◊ вела искусство греко-римского и коптского Египта. Кроме античности, были спецкурсы, посвященные русским и западноевропейским художникам: Георгий Ефимович Лебедев◊ читал о В. И. Сурикове, Элеонора Петровна Гомберг – о И. Е. Репине, Ирина Павловна Глинская◊ – о Рембрандте.

После сдачи летней сессии, как у всех студентов в советское время, у Аннэты были разные практики, а также поездки в стройотряды. Надо было поднимать страну после войны. Эти поездки сильно укорачивали летние каникулы, а следовательно, и пребывание любимой дочки в Куйбышеве, и Аннэта писала родителям:

Не расстраивайтесь, дорогие… ехать необходимо так же, как в войну необходимо было всем, кто может идти на фронт. Комсомольцы Ленинграда обязались построить 15 электростанций для колхозов Ленинградской области, из которых одну должен построить университет. У нас все комсомольцы едут на стройку, даже те, кто живет на Дальнем Востоке. Вообще это добровольно, но не ехать – совесть не позволяет[29].

Летом 1951 года студенты истфака ЛГУ – 120 человек со всех курсов – отправились на стройку в Приозерский район Ленинградской области. Работать нужно было в двух колхозах, расположенных на противоположных берегах огромного озера: 6 километров по озеру и 14 в обход. Основная работа Аннэты была на кухне: чистила картошку ведрами, варила супы и руководила.