Зловещий кумир. Склеп семи ангелов

Роскошь. Ты создана для роскоши, всегда шептали ей ангелы. Она уже сомневалась в этом. Так же они, наверное, говорили и всем, кто приходил в склеп до нее. Они осыпали своих избранных золотом и отнимали души. И многие смертные были бы рады согласиться на такой обмен, считая его выгодным, до тех пор, пока не узнавали, что это такое – остаться без души. Ноэль уже познала эту радость с лихвой. С нее было довольно. За ее плечами, как будто выросла черная тень, выпивающая из нее все наслаждение жизнью. Ей принадлежало все, но ничем она не могла наслаждаться. Все стало пустым. Как все же хитро устроен этот капкан, сделка с дьяволом, с одной стороны ты все получаешь, но с другой будто и не имеешь ничего вообще, потому ничего более не доставляет тебе радости.

Она уже почти забыла, как это прекрасно – наслаждаться чем-то простым. Запахом скошенной травы, свежестью дождя, переливами радуги. Вот настоящая роскошь, живая роскошь земли, а мертвое золото пусть остается в склепе под землей. Так легко оттуда вырваться, если захочешь, и ангелы не удержат…

Она подставила руку под струи дождя, ожидая ощутить живительную влагу, но на ладонь вместо капель как будто упали тяжелые червонцы. Ноэль заметила, что на ее пальцах собираются капельки крови, а не дождя, и убрала руку. Маленькие фейри плясавшие в лужицах ничем не могли ей помочь. Она могла видеть их, но не могла обратиться к ним с просьбой. Ей хотелось бы сейчас танцевать под дождем так же беспечно, как они.

– Ноэль Розье! – кто-то окликнул ее со стороны улицы. Статный молодой человек приближался к черному ходу. Как он заметил ее под дождем? Наверное, ее кудри светились в темноте, и он ее узнал. Ноэль смерила его взглядом. Довольно привлекателен. Он шел быстрой пружинистой походкой и, похоже, так спешил, что даже отсутствие зонтика его ничуть не смущало. Она узнала его. Кажется, его звали Дэниэл, и раз или два она уже видела его в компании журналистов.

Хорошо, что это оказался он. А то на секунду ей показалось, что она снова видит Тодда, который спешит к ней под проливным дождем, а в его светлых прядях путаются земляные черви.

– Можно попросить у вас автограф? – Дэниэл уже рылся в карманах в поисках ручки и блокнота, а ей все еще казалось, что она видит руки, по которым вместе с дождевой водой стекают багряные струи. Кровь и порезанные вены. Струны в крови. Она прикрыла глаза.

Дэниэл смотрел на нее восхищенно и слегка изумленно. Нужно было сказать хоть что-то, но она не стала тратить слов. Лишь молча взяла перьевую ручку и вывела свое имя. Ноэль де Розье. Она надеялась, что дождь не успеет смыть чернил. Дэниэл вместо того, чтобы скорее спрятать блокнот все еще смотрел на нее. Всего лишь еще один ее почитатель. Она не должна была придавать этой встрече особое значение. Ноэль попыталась заставить себя слегка улыбнуться.

– Прощайте, – произнесла она, хотя почему-то была уверена, что они еще увидятся.

Ему не хотелось уходить. Он стоял под дождем, но как будто не замечал того, что влажные струи стекают ему под воротник. Ноэль знала, что здесь за углом его ждет машина. Она легко могла читать его мысли. Он хотел позвать ее с собой, пригласить в какой-нибудь ресторан или хотя бы проводить до дома, если она позволит. Но она этого не хотела и уже собиралась мысленно дать ему понять, что отклоняет предложение. Обычно с людьми это всегда срабатывало. Они должны были понимать ее желания без слов, это еще один дар ангелов. Но в этот раз ей не пришлось его применять. Кто-то заставил Дэниэла отвернуться от нее еще до этого. Она его не видела, но ощущала давящее присутствие рядом потусторонней силы. Именно эта сила, сформировавшаяся в прозрачное крылатое существо, заставила ничего не подозревавшего Дэниэла развернуться и уйти. Позже он так и не сможет понять, почему это сделал. Ведь его мечта находилась так близко. На расстоянии вытянутой руки. Ноэль старалась не коснуться его пальцев, когда возвращала ему блокнот. И все же она была рядом. Его мечта, его звезда, его наваждение.

– Ему плохо из-за тебя, – шепнул голосок над ее ухом.

– Я знаю, – Ноэль отмахнулась от пикси. Она действительно все видела и понимала даже без подсказок потусторонних сил. А вот Дэниэл жил и не знал, что одно прикосновение к мечте может его погубить. Наверное, это Сетий заставил его уйти. Он тоже ревностно охранял свою звезду. Даже с чуть большим усердием, чем другие ангелы из склепа. Он не был среди них первым, но главным можно было счесть только его. Во всяком случае, самым сильным. Или же самым агрессивным. Ноэль так и не могла понять, какие именно качества делают Сетия главным из семи. Возможно, и сами они тоже не смогли бы дать этому объяснение. Он словно был квинтэссенцией всего того зла, что творилось в склепе на протяжении столетий и за его пределами. У Ноэль заболела голова. Так всегда случалось, если она слишком долго думала о склепе и старалась найти разгадку всему тому, что происходило в нем. Это было настоящей головоломкой. Ее лоб сдавливало, как стальным обручем от этих раздумий. Так лучше и не думать об этом вообще. Но она не могла. Ей хотелось знать все.

– За это ты и погибнешь, – шепнул все тот же настырный пикси, забравшийся к ней на плечо и незримо притаившийся в волосах. Какой надоеда.

– Я уже погибла, – невозмутимо констатировала Ноэль. – Как и все, кто заходят в склеп. Точно так же, как и все, кто рождаются, когда-нибудь умрут. Человеческая жизнь с самого своего начала движется к финалу. А каждый, кто приходит к ангелам, сознательно приносит им в жертву свою жизнь. Окончательная гибель это лишь вопрос времени.

Пикси недовольно хмыкнул. Возразить на это ему было нечего. Истина горька и однообразна, но с ней не поспоришь. Ноэль уже смирилась с тем, что человеческая жизнь это клише. У тех, кто пришел в склеп, оно становилось чуть более ярким и замысловатым, чем у прочих людей, но все равно неизменным. С этим надо было смириться, но она не могла. Хотя в склеп приходили многие до нее, и точно так же, как ее ангелы наделяли их талантами, одаривали и любили. Многих и многих, мириады заблудших душ, коим несть числа. А она все равно хотела считать себя единственной.

Статуя под дождем

Дэниэл не хотел уходить. Он так и не понял, что же заставило его отойти от нее. На все тело, как будто навалилась свинцовая тяжесть. Такого с ним раньше никогда не было. Когда он отошел от дверей концертного зала, то явно был не в себе.

Его мечта находилась совсем рядом. Его мечта?! Когда это Ноэль Розье успела стать его мечтой? Он уже и не помнил. У него позади осталось так много несбывшихся мечтаний, что он уже перестал относится к ним серьезно. Мечта так мечта. Еще одна в длинной череде других. С единственной только разницей. Ноэль не только его мечта. С недавних пор она стала мечтой всего человечества.

Он хотел только написать о ней статью и всего, но… он увидел ее, услышал ее голос, ощутил нечто волшебное, исходящее от нее, и что-то изменилось. Из охоты за очередной сенсацией Ноэль превратилась в наваждение. Он даже попросил своих сотрудников не подслушивать больше под дверями и не следить за ней. Ему не хотелось, чтобы ее застали за чем-то порочным. Это нарушило бы иллюзию совершенства, которую ему хотелось сохранить.

И что в ней такого особенного, в этой Ноэль?

Прошло уже несколько недель, а статью он так и не написал. Непозволительная для него медлительность. Но он испугался, что, расхваливая ее, перегнет палку. Его нанимателям это бы не понравилось. Больше всего им не нравилась растущая популярность юной звезды. Наверное, лишь потому, что из-за нее поддерживаемые ими любимцы отошли в тень. И теперь Дэниэл должен был раскритиковать конкурентку, найти в ней хоть какие-то недостатки. Но что делать, если недостатков не было. Он же не мог просто выдумать их.

Другие смогли бы, но Дэниэл оставался честен. Хотя из-за этой честности чаще всего у него появлялись лишь проблемы.

Он уже отошел на несколько кварталов от концертного зала, а золотистый голос Ноэль все еще звучал в его сознании. Казалось, что кто-то поднес к его уху раковину, в которой вечно поет сирена. Это глупо, ведь концерт давно уже окончен, диски с ее записями нигде не включены, и все равно даже воспоминание об ее голосе перекрывает все окружающие звуки.

Дэниэл остановился, чтобы посмотреть за игрой уличного музыканта. Именно посмотреть, а не послушать. Никакой другой музыки после концерта Ноэль он просто не воспринимал. А ведь он никогда не был поклонником тяжелого рока, металла или любой другой современной эстрады. Он предпочитал классическую музыку, и смычок, двигавшийся сейчас по струнам скрипки, должен был бы привлечь его куда больше. Но он даже не полез в карман, чтобы бросить мелочь в раскрытый футляр, лежащий на тротуаре. Его не тронуло даже то, что музыкант играет прямо под моросящим дождем. Прохожие убегает, прикрыв головы зонтиками или пакетами, а он продолжает играть, как ни в чем не бывало. Хотя ему бы сейчас не помешал дождевик.

Дэниэл и сам удивился тому, что гуляет ночью в пальто и без зонта. Он даже забыл, где оставил свою машину. Странно, но после короткой встречи с Ноэль он будто получил удар по голове, и сам уже не знал, куда идет и зачем. Бывает же! Он остановился недалеко от скрипача, но протяжная музыка лишь слегка достигала его слуха. Музыкант был молод и плохо одет, спутанные волосы почти полностью прикрывали лицо. Можно было рассмотреть лишь бледную гладкую щеку, припавшую к деке скрипки. У него была нежная кожа, совсем как у девушки, но это был юноша. Должно быть, красивый.

Дэниэл нахмурился. Почему теперь ему хочется сравнить с Ноэль всех. Развязность мальчишки и красота женщины – это ее сочетание. Ангельское сочетание. Зачем привязывать его и ко всем остальным людям, которые поют или играют?

Отблески ламп, зажженных в далеких домах, и неоновые огни высвечивали в струях дождя что-то золотистое. Мелкие капли, оседающие на плечи скрипача, переливались наподобие жемчужин. Казалось, что чья-то нечеловеческая рука швырнула в струи дождя пригоршню перламутровых бликов.

– Дождь – это слезы ангелов, – произнес чей-то чистый и нежный голос за его спиной, и Дэниэл взволнованно обернулся, ожидая увидеть за своей спиной Ноэль. Какое-то время его не оставляло впечатление, что она стоит рядом и точно также наблюдает за скрипачом, но, конечно же, ее рядом не было. Только круглый дурак мог вообразить себе обратное. Наверняка, она сейчас развлекается где-нибудь со своей компанией. На банкете, устроенном после концерта или в каком-либо ночном клубе для элиты. У нее, конечно же, огромная компания, состоящая не только из людей, с которыми она сошлась на работе, но и из многочисленных почитателей. Он для нее лишний.

Дэниэл почувствовал, как струи дождя скатываются по шее и бегут ему за воротник. Щекочущий поток пробежал по позвоночнику, замочил рубашку. Так недолго и подхватить простуду. Дэниэл удивлялся, почему скрипач не уходит. Ведь дождь становится все сильнее. На улице стало холодно. Так как же он этого не замечает. Вечер тоже оказался неприбыльным. Раскрытый футляр на тротуаре был почти пустым, не считая нескольких мелких монеток. Возможно, Дэниэлу лишь показалось, что он видит, как на внутренней обивке блестит один крупный золотой червонец. Сейчас ведь таких монет просто не производят. Золото явно высокой пробы и странной чеканки. Как оно блестит. Или это только отблеск от фонарей? Ночные огни могут преображать вещи, придавая им нечто сказочное.

Дэниэл вдруг заметил, что он не единственный слушатель. За углом притаился некто. И он так же внимательно наблюдал за скрипачом, ловил каждое движение смычка, каждый звук, но близко не подходил.

Дэниэл попытался рассмотреть его внимательнее и в тот же миг ощутил себя близоруким. Того, что он видел, просто не могло быть. Должно быть, это просто игра света и тени. Слушатель за углом показался ему целиком белым, будто облитым мрамором. Даже бежевая накидка с капюшоном не могла бы создать такого эффекта. Слишком длинные и такие же белые уши были навострены. Он будто не слушал, а подслушивал, и боялся, что его застанут за этим занятием. В то же время, как жадно он внимал каждому звуку. Дэниэл заметил что-то шевелящиеся за его спиной. Вот это уже, правда, напоминало наполовину скинутую с плеч накидку. Наверное, так оно и было. Только издалека это было так похоже на шелестящие за углом крылья. Дэниэл обратил внимание на руки с острыми ногтями, лежащие на ребре стены. Издалека они напоминали облитые мелом птичьи лапки. Только уж слишком большие, даже для хищной птицы.

Если бы он когда-либо принимал наркотики, то решил бы сейчас, что это их воздействие. Он даже заподозрил, что ему что-то подлили в херес, который он вечером пил. Во всяком случае, то, что он сейчас видел, не могло быть настоящим.

Дэниэл поспешил отойти и лишь потом подумал о том, что это было некрасиво: слушать музыку и не найти для игравшего хотя бы несколько мелких монет. Нужно было вернуться и положить что-нибудь в раскрытый футляр. Заодно он мог и развеять свою иллюзию насчет золотого червонца. Наверняка, если глянуть с более близкого расстояния, то его там не окажется. Это была лишь игра отблесков. Он должен был убедиться в этом.

После минутных раздумий Дэниэл свернул обратно. Он отошел совсем недалеко и отлично помнил, куда идти, но внезапно понял, что заблудился. Вот он тот самый переулок, в который он пошел и небольшая площадь, уже знакомый ему навес над антикварным магазином, но никакого музыканта рядом нет. И за углом уже не прячется никакой бледный слушатель. Значит, он свернул не туда. Дэниэл сделал еще одну попытку, но результат оказался тот же. Он ходил кругами. Любая выбранная дорога очень быстро приводила его назад.

Дождь все не кончался, но музыка уже не звучала. Из-за угла больше не подсматривал некто, похожий на бледную тень. А ведь еще недавно он стоял там, весь белый. Так со стороны может выглядеть лишь тот, кто только что сбежал из сумасшедшего дома. Отсюда и странные манеры, и белый балахон с обрывками ткани за спиной, вполне вероятно прежде служивший смирительной рубашкой. Невольно Дэниэл содрогнулся. Что если какой-то пациент действительно сбежал из дурдома и теперь разгуливает по ночным улицам. Он ведь может кого-то убить. Он вполне мог схватить и утащить в переулок скрипача. И что произойдет там дальше? Не задумываясь, о собственной безопасности Дэниэл подошел к углу, за которым прятался странный незнакомец. Там, конечно же, уже никого не было. Но над затейливым цоколем на ребре стены остались глубокие отпечатки, как будто по камню прошлись чьи-то когти. Это так напоминало царапины. Дэниэл обуздал неожиданный порыв приложить к ним руку. А так хотелось прикоснуться… Он едва смог сдержаться.

Проходя по тротуару, он неожиданно заметил в лужице блеск золота, наклонился и ничего не обнаружил. Никакого золотого червонца на дне лужи, конечно же, не лежало. Разве золото может валяться в грязи? Да, и вообще в современном веке его не пускают на отливку монет, только на украшения… Глупо думать, что музейная редкость окажется в кармане попрошайки. И все-таки он видел.

Неожиданно Дэниэл уловил в воздухе аромат. Как будто запахло лилиями. Приятный запах смешивался со свежестью дождя. Так пахнут цветы, окропленные утренней росой. Цветы с могилы. Почему он вспомнил сейчас именно о тех цветах, которые растут на кладбищах?

Какое-то колебание света и тени опять образовало смутный силуэт впереди. Он тоже был абсолютно белым, но странно неподвижным. Неуверенным шагом Дэниэл двинулся к нему. Он опасался стать жертвой какой-либо галлюцинации. Он даже протер глаза, чтобы видеть четче, но силуэт впереди оставался неподвижен, можно даже сказать незыблем, как монумент. Сравнение пришло к нему в голову раньше, чем он понял, что перед ним статуя. Всего лишь статуя. А он ожидал увидеть живое и невообразимое существо.

Вопреки его ожиданиям под дождем возвышалась гордая, стройная и абсолютно неживая скульптура херувима. Роскошные оперенные крылья простирались за гладкой спиной. Босые ступни касались тротуара, как пьедестала. Он еще ни разу не видел статую без постамента, но она все равно была выше его ростом. Каким величавым был этот ангел. И он взирал на мир, как будто смеясь, холодно, отстраненно и даже с лукавством. Как резец скульптора может придать такое выражение пустым глазам изваяния? В сочетании с коварной улыбкой эффект получался и вовсе отталкивающим. И все равно ничего более красивого Дэниэл не видел за всю свою жизнь.

Он заметил, как дождевые капли оседают на рукава и крылья ангельского изваяния. Коснувшись мрамора, они начинали блестеть, как драгоценные камни. Ему показалось, что вот-вот они превратятся в настоящие алмазы. Он даже хотел подставить руку, чтобы поймать их, когда они будут скатываться вниз. Так можно стать богатым за одну ночь, но кто-то за его спиной пропищал:

– Не смей!

Дэниэл, сам того не желая, послушался тоненького голоска. Голос гнома, так бы он его охарактеризовал. Писклявый и настойчивый. Такому сложно что-либо возразить.

Молодой человек в последний раз посмотрел на скульптуру. Дождевые струи теперь уже касались ее лица, скатывались по щекам, как настоящие слезы. И казалось, что ангел плачет.

– Плачет обо всех тех, кого ему пришлось бросить там, на небесах, чтобы оказаться здесь, на земле, среди порождений ночи, – этого уже никто не сказал. Но и сам Дэниэл не смог бы до такого додуматься.

Ему даже не показалось странным то, что струи дождя не касаются лба, бровей или изящных губ, а только глаз и щек. Это могло быть только совпадение.

Он уходил, а капельки дождя все еще сверкали на одеянии мраморного ангела, действительно напоминая блеск драгоценных камней. Может быть, так оно и было, но он уже не хотел вернуться, чтобы это проверить. А тоненькие требовательные голосочки все еще верещали за его спиной о том, что он прикоснулся к запретному, и теперь ему остается лишь пенять на себя.

Воспоминания

Великое искусство можно создавать, только пережив великую боль, так говорили они, и это была правда. Но какую жертву они потребовали. Ей было все равно, она заплатила, и теперь ее голос стал голосом сирены, все это признали. Однако на самом деле он принадлежал ей от рождения. Он просто раскрылся только сейчас, после того, как кровь окропила струны. Совершенная музыка, идеальные и звучные куплеты песен, все это ее сочинения. Она сама создала все это, и в то же время лишь отчасти чувствовала себя творцом. Тягостной была лишь боль, а сотворение легким и текучим, как журчащий поток. И то же время ни она сама, ни ее пальцы на струнах, ни ее слова, каждый раз слагающиеся в ровный рифмованный куплет, словно не принадлежали ей. Кто-то, будто нашептывал ей все это, хотя шепот был неслышен. Кто-то управлял ее рукой, и ее умом, когда она все это делала. Лишь наполовину ее собственные произведения принадлежали ей. А наполовину оставались собственностью ангелов. Но об этом никто не должен знать.

Все, что в мире лишь отчасти принадлежит бесплотным, отчасти живым, если бесплотные позволяют. Надо только разделить с ними их блеск и их боль, но они вступают в такую близость только с избранными и только когда хотят. Так в мир проскальзывает нечто, что принадлежало до сих пор только им, и завладевает людскими умами. Они делают так только с теми, кого они любят. Они любят ее, и их любовь сводит ее с ума, потому что они выбрали ее средством, через которое они передают миру то, что позволено сказать. То, что не может больше оставаться в их склепе, потому что перешло все границы, и они сами не могут больше этого терпеть. Их возлюбленная, их жертва должна разделить с ними все то, что они знают, чувствуют и не хотят больше скрывать, точнее только часть этого.

Кто-то звал ее из склепа, которого нигде не найти. Ни одна дорога мира к нему больше не ведет, только они сами могут ее туда отвести, но пока они делали это только посредством стихов. Во всех своих песнях она искала этот склеп и никак не могла его найти, мечтала прижаться своими живыми окровавленными губами к мраморным губам прекрасной скульптуре ангела, чтобы он обнял ее своими широкими каменными крыльями и почти раздавил. Вот, что есть любовь в их понятие, а теперь и в ее. Искусство сделало ее практически садомазохисткой, она готова была страдать, чтобы разделить все это с ними. Чей-то более сильный разум заставлял ее вновь и вновь возвращаться к склепу в своих стихотворных сочинениях, говорить о том, что она делит со своими покровителями их проклятие и их великолепие, а так же их уже едва осознаваемые страдания. Боль притупляется от искусства, потому что оно питается ею, и чем больше пищи, тем насыщенней его блеск. Как у них, так и у нее. Она творит красоту, чтобы заглушить свои мучения, но она творит не сама, кто-то управляет ею, как игрушкой, дарит ей все, чтобы таким подарком принести лишь частичное благо. Все правильно, жестоко и неодолимо, но так рождается то, что восхищает всех.

Это, как дары фей. Ноэль вспомнила сказки, которые всегда ее покоряли. Не жалкие поделки современных мастеров, а настоящие средневековые сказки о настоящих феях, которые были некогда самым безобидным из легионов падших ангелов, и после падения на землю остались прекрасны, но неосознанно злы. Даже если они из самых хороших побуждений одаривали чем-то, приглянувшихся им смертных, то их щедрые подарки в итоге всегда оборачивались этому человеку во зло. Первый восторг затем сменялся жгучей болью оттого, что из-за дара волшебницы человек стал выше других людей, не таким, как все, обособленным от всех и от того несчастным, потому что он видит и может то, чего не могут ни разделить с ним, ни даже просто понять другие. Многие даже влюблялись в своих чудесных дарительниц и уже не могли жить без них в опустевшем поблекшем мире. А те, кто побывал на празднике фейри и получил свой дар там, становился еще более несчастен, потому, что после яркого волшебства, мир и вовсе утрачивал свои краски, вместо того, чтобы обрадовать каким-то даром, например умением играть на скрипке так, чтобы все кругом пускалось в пляс, благодетели губили своего любимчика. Он начинал мучаться черной тоской без них, и тщетно до самой смерти искал обратный путь в чудесную страну фейри. Но врата, открывшие однажды, в сказках почему-то тут же закрывались почти навсегда. Люди гибли от любовных подарков бессмертных созданий.

Ноэль знала еще одну историю о скрипаче, которому дали талант играть так, чтобы гипнотизировать умы, создавать вокруг смычка облако золотой пыльцы и заставлять взлетать в воздух понравившиеся ему предметы, чтобы они тоже пускались в пляс. А его кузине позволили раскладывать пасьянс так, чтобы всегда верно предсказывать судьбу, в которой непременно появлялось что-то злое и играть, никогда не проигрывая. Придворные хотели казнить их, но юноша, запрыгнул на сцену бродячих актеров и заиграл на скрипке, тогда в бой вступило колдовство. Но это была не сказка. Совсем другая история, в чем-то незаконченная. Ноэль даже не помнила, где именно вычитала ее, но уж точно не в сборнике сказок и не в одной из бесчисленных книг домашней библиотеки, которую с таким старанием собирали для нее родители, надеясь, что однажды она поступит в университет и получит ученую степень или хотя бы обучится той же профессии, которой владели они, но у нее была другая судьба, более яркая и опасная. Короткий блеск стоит того, чтобы потерять целую долгую, но рутинную жизнь. Ноэль так решила, но сейчас не это было самым важным, ее мозг старательно выискивал в закоулках памяти, где же она могла достать тот манускрипт, в котором все это прочла. Она почему-то была уверенна, что то был именно манускрипт, и буквы на нем выглядели совсем необычными, не такими, как в книгах на ее родном или даже иностранных языках. Почти непонятные буквы и загнутые края страницы со старинными разрезами. Вид и форму текста она с трудом вспомнила, но припомнить, где все это было найдено, она не могла.

На самом деле, она много не помнила. Иногда казалось, что кто-то стер ее память точно так же, как ее прошлое до встречи с Тоддом. Ее жизнь началась лишь в тот миг, когда у нее появилось что-то, что она может отдать ангелам. Все до этого момента было покрыто странной пеленой забвения.

Ноэль помнила лишь о своих неудачах. Ничего счастливого в ее жизни как будто и не было. Она не помнила ничего о своих настоящих родителях. Те, которые воспитывали ее, оказались приемными. Да и те уже были мертвы. Их жизни унесла какая-то автокатастрофа. А что случилось с ее настоящими матерью и отцом? Ноэль даже не смогла бы назвать их имен. Она просто ничего не знала о них, но красивый старинный особняк, расположенный за городом, достался ей в наследство вместе с запущенным, больше похожим на кладбище садом, пыльной библиотекой и семейными тайнами. Она ездила туда редко. Сама атмосфера в том доме была подавляющей, а заросший терном сад опьянял таким сильным благоуханием роз, которых давно уже в нем не было, что становилось тошно. После визитов туда она каждый раз чувствовала себя немного ошеломленной, хотя старому дому вроде бы уже ничем было ее удивить. И все равно каждый раз там случалось что-то необычное.