Наталья Андреева.

Любовь и смерть. Селфи



скачать книгу бесплатно

– Спасибо! – Люська торопливо полезла обратно в машину.

– Так вернулся к ней мужик или нет, к той девке? – крикнула ей вслед поклонница телешоу.

– Вернулся, – кивнула Люська.

– Нет, – перебила ее Люба. – Не вернулся.

– И то, – с удовлетворением сказала женщина и побрела в магазин, покачивая авоськой.

– Ты-то почем знаешь? – зашипела на подругу Люська.

– А ты?

– Я генерю положительные эмоции. Семья – ячейка общества. Мы всегда за ее воссоединение.

– Ты генеришь суету. И чушь. Местами, – сжалилась Люба. – Да скажи ты женщине то, что она хочет услышать. Что тебе – жалко? У нее и так жизнь не сахар. А какой-то девице с Рублевки три миллиона в месяц мало. Я помню этот сюжет. Тон был задан неверно, и не смотри на меня так. И вообще: здесь не стоит звездить.

– Ладно, не буду. Люба, нам надо найти какого-то Иваныча, – ничуть не обиделась на критику Люська. – Он историк. Говорят, книгу хотел писать про Большакова.

– А почему не написал?

– Вот это нам и надо выяснить… А ну стой.

Они притормозили у свежевыкрашенного зеленого забора. Калитку тоже недавно подновили, рядом стояла ладная скамеечка, на которой сидели две пожилые женщины.

– А Иваныча нам как найти? – крикнула Люська, опустив стекло.

– Никак с телевидения? – переглянулись пенсионерки. И тут же выдали вердикт: – Заслужил. Соседний дом, тот, что справа. Звонка нет, вы ему в калитку стукните. Дома он. В магазин с утра ходил. Но водку он не пьет, так что не беспокойтесь, дамочки. За хлебом ходил.

– И две пачки макарон.

– Соли кило.

– Да где там кило! Сахара да, кило. А соли-то полкила.

Пенсионерки заспорили, сколько соли купил Иваныч, а Люба поехала вперед, до другой калитки.

– Вот видишь, какая я популярная! – с гордостью сказала Люська. – Все смотрят мое ток-шоу!

Люба молча пожала плечами. Смотрят так смотрят. Краска на заборе кончалась аккурат на границе двух участков. На хилом штакетнике вокруг дома историка Иваныча ее давно уже съел дождь. Калитка держалась на одной петле, лавочки так и вовсе не было. Подруги вылезли из машины и Люська невольно вздохнула:

– Да уж, контраст так контраст.

– Ты держи калитку, а я в нее стукну. А то, боюсь, отвалится.

Стучать пришлось долго. Выглядели они при этом странно. Телезвезда старательно держала покосившуюся калитку, а Любовь Александровна Петрова интеллигентно выбивала морзянку на серой штакетине. Наконец в доме послышалось какое-то движение.

– Да вы входите, не заперто.

На крыльце, щурясь на свет, появился пожилой мужчина в трениках и клетчатой рубашке. Впрочем, все было чистое, хоть и полинявшее от многочисленных стирок.

– Иваныч это вы будете? – крикнула Люська, отпуская калитку.

– А вы, простите, по какому делу ко мне? – спросил пенсионер, поправляя очки с толстенными стеклами. На вид ему было лет семьдесят.

Подруги прошли на участок и остановились у крыльца.

Иваныч с огромным удивлением уставился на яркие Люськины волосы, потом перевел взгляд на Любу.

– Мы с телевидения, – приветливо улыбнулась она. – Нам сказали, что вы историк.

– Ну, там, историк! – махнул он рукой. – Краевед. Так что извините, о войне с Наполеоном я вам ничего нового не расскажу.

– А нам не про Наполеона! Нам про Платона Большакова! – с энтузиазмом сказала Людмила.

– Про Платошу? – нахмурился Иваныч. – А вы для какой, простите, программы хотите снять сюжет? Для какого канала?

Люба с усмешкой посмотрела на подругу: ну что, телезвезда? Выкручивайся!

– Мы для ток-шоу, – затараторила та. – Последнее время на местном кладбище происходят загадочные события.

– Вы журналистка? – еще больше помрачнел пенсионер.

– Я ведущая этого ток-шоу.

– Не смотрю, – отрезал Иваныч. – Ничем помочь не могу, простите.

– Мы только что от Аграфены Старковой, – поспешно сказала Люба. – Она на вас жаловалась.

Апельсинчик посмотрела на нее с огромным удивлением: ты чего? Дамировна об этом ни слова не говорила! Но Иваныч живо отреагировал:

– Жаловалась? Вот даже как?

– Вы ведь не выполнили ее заказ, – продолжала Люба, доверяясь своей интуиции.

– Я все вернул до копейки! Весь аванс! Мне чужого не надо!

– Да мы видим, что вам не надо. – Люба со вздохом посмотрела на старый бревенчатый дом, крытый позеленевшим от времени шифером. – Вот и хотелось бы узнать правду. А то героем окажется вовсе не герой. И мы не только для ток-шоу собираем информацию. Погибла восемнадцатилетняя девушка, которая побывала на вашем кладбище и случайно стала свидетельницей какого-то преступления. Вторая девушка, ее подруга, пока, слава богу, жива. Нам надо узнать, что там произошло. Осквернили могилу Платона Большакова. Кто и почему это сделал? И почему убирает свидетелей?

– Я слышал, что на нашем деревенском кладбище неладное творится, – Иваныч посторонился. – Проходите в дом. Раз люди погибли, будем разбираться.

Люба вошла, слегка пригнувшись: притолока на входе в избу была низкой. Даже с Любиным средним ростом пришлось нагнуть голову. Раньше так строили: экономили тепло. Стены были толстые, бревенчатые, дверь тяжелая, дубовая, плотно пригнанная. Первое, на что натыкался взгляд, это беленная известкой печь. Настоящая русская печь, с лежанкой, со стоящими в ряд на шестке закопченными чугунами и сковородами.

– Ух, ты! – восторженно сказала Люська. – Да у вас тут раритетов! Продать еще не просили?

– И чугуны просили, и крынки. А особенно коромысло и прялку, – улыбнулся Иваныч. – В местный краеведческий музей отпишу, когда надобность отпадет.

Люба поняла, что «надобность» отпадет после похорон. Всеми вышеупомянутыми предметами Иваныч пользовался. В чугунах варил картошку и кашу, на коромысле носил воду с колодца. Своего на участке не было – дорого. «А мы гостинцев не захватили», – с досадой подумала Люба.

– Хотите чаю? – гостеприимно предложил хозяин. – У меня на травах, на родниковой воде. И варенье есть. В этом году клубники много было. И земляники в лесу. Такого варенья вы не купите.

– Чаю с земляничным вареньем? С удовольствием, – улыбнулась Люба.

– А как вас зовут? – спросила Люська, присаживаясь к столу, накрытому клетчатой, под цвет рубашки Иваныча клеенкой. – Я имею в виду имя и фамилию? Как к вам обращаться? А то Иваныч – как-то несолидно. Я вот Людмила. А это Люба, – кивнула она на подругу.

– Ну а я Иванычев Юрий Алексеевич, – хозяин церемонно поклонился.

– Так это прозвище – Иваныч! Не отчество!

– Я тут старожил. Считай, полжизни в Иванычах хожу. Платоша, правда, постарше. Мне семьдесят семь, а ему девяносто девять стукнуло. До ста чуток не дожил.

– Так что у вас вышел за конфликт с Аграфеной Дамировной? – спросила Люба, когда закипел чайник. Иваныч разлил по чайным чашкам ароматную заварку и поставил перед гостьями вазочку с земляничным вареньем.

– Видите ли, я краевед. – Хозяин сел напротив и поправил очки. – По образованию архивариус, сорок пять лет в музее проработал, в Москве. На автобусе ездил, потом на электричке. Тут недалеко, часа полтора. А когда вышел на пенсию, увлекся историей этого края. Живу я один, овдовел рано, да так и не женился снова. А детей Бог не послал.

– Вы верите в Бога? – удивилась Люба. Икон в доме не было, как она успела заметить.

– Раньше не верил, а теперь пора, – улыбнулся Иваныч. – С Богом труднее жить, но проще уходить. Господь ничто так не ценит, как раскаяние. Я, можно сказать, раскаялся в своем атеизме. Платоша-то покоя не нашел. Значит, есть Бог.

– Как вы его неуважительно – Платоша.

– А за что мне его уважать? – рассердился вдруг хозяин. – Я, когда Аграфена ко мне пришла, подумал: вот так удача! И к пенсии прибавку заработаю, и край свой прославлю. Благое дело. Душа прямо пела. Но недолго. Беда моя от излишней старательности. Взять бы мне Платошины архивы, да и написать эту книжку. А я копать начал. В дебри полез.

– Ну и что нарыли? – нетерпеливо спросила Люська.

– Кичиться им не надо бы, Большаковым, – поморщился Иваныч. Видимо на «нарыли». – Потому что все это липа, – по-простецки сказал он. – Вся их история. За уши притянуто. Начнем с того, что Большаковы, мол, сразу приняли сторону новой власти. Ничего подобного! Отец Платоши, Кузьма Большаков, ушел к белым вместе со своим братом. Купец был богатый, золотишко у него водилось. Поговаривают, перед уходом в Белую армию он у себя в саду горшок с золотыми червонцами закопал.

Люська заметно приободрилась. Клад – это дело! Юрий Алексеевич меж тем продолжал:

– Жена Кузьмы только-только родила, поэтому ее с младенцем братья Большаковы с собой не взяли. Понадеялись на родню. Только Татьяна и сама оказалась не промах. Когда муж с деверем сгинули, она тут же пристроилась к местному активисту Блямкину. Женщина была видная, одно слово купчиха! Я нашел в архиве ее фотографии. Тогда ценили не худобу, а дородность, стать. Потому как голод был в стране, и баба полная, белая была для тогдашних мужиков все равно что бочка меда для ос. Вы уж простите за такие подробности.

– Ничего, – кивнула Люба. – Вы очень интересно рассказываете.

– Яков Блямкин возглавил местную партийную ячейку, мужик был пронырливый, хитрющий. Не высовывался, рубаху на груди не рвал: да я за Родину, за партию! Тихой сапой пролез во власть, и с годами поднимался все выше и выше. На Татьяне он в итоге женился, видать, горшок с купеческим золотом вдова отыскала, но своих детей у них не было, и Блямкин усыновил Платошу. Фамилию ему, правда, оставил. И на отчество не зарился. Кузьмич так Кузьмич. Но звал сыном и любил, как сына. Теперь насчет Платошиного героического прошлого. Вы уж простите, что я так горячусь, у меня отец с Великой Отечественной не вернулся. А дядя выжил, но пришел домой весь израненный. Лет десять сумел протянуть. Потому как здоровье было железное. Те, которые действительно воевали, они давно уже в могилах лежат. А Платошу папа-партиец пристроил в обоз. К хлебу да к спирту. Платоша с войны не ордена да медали привез, а трофейный немецкий шкаф, мотоцикл и кучу всякого барахла. Ордена ему потом навесили. Он из своего «героического» прошлого выжал все до капли. По школам ходил – соловьем заливался. Да мы под Сталинградом, да мы под Курском. Что до Сталинграда, то не был он там, я проверил. А на Курской дуге да, побывал. С поносом лег в госпиталь. Я сумел найти архивы. Платоша всем говорил, что был ранен. Но в медицинской карте из того госпиталя под Курском Платошин диагноз прописан в точности: дизентерия. Ни царапины Платоша на войне не получил, но во всех президиумах после нее посидел. Даже я, дурак, поверил. Орденов-то сколько! Да только не с войны они, эти ордена. Как опасность какая – так Платоша в госпиталь, то с простудой, то с поносом. Барахла он из Германии привез невесть сколько. Офицер ведь! Интендантских войск, но звездочки на погонах есть звездочки. И место под трофеи положено офицерское. – Юрий Алексеевич перевел дух.

– Как же вы все это раскопали? – удивилась Люба.

– Раскопал, потому что был большой скандал. К концу войны стали думать о будущем. Появились трофейные роты, бойцам разрешили отправлять домой посылки. Солдатам десять кило, офицерам двадцать. Только где бойцу успеть с посылкой-то? Ему воевать надо. А вот штабные разгулялись. Платоша через Блямкина с ними, как это говорится современным языком, скорешился. Он в своем обозе больше шелков да трофейных чулок с духами возил, а не фураж и продукты. Оголодавшие красноармейцы возмутились, приехала комиссия. Эти материалы я и нашел. Но Платошу Блямкин отмазал. И после победы положенный трофей интендант первого ранга Большаков все же получил: мотоцикл. Ценные призы давали тоже по ранжиру: солдатам фотоаппараты с аккордеонами, офицерам велосипеды с мотоциклами, ну а «мерседесы» разве что маршалам. Но Платоша, похоже, золотишком добрал, оно ведь места много не занимает. Таможенникам запрещено было осматривать возвращавшихся с фронта бойцов. Полагаю, Платоша много чего привез в своем вещмешке. А после войны отчим его женил.

– А правда, что у него было три жены? – загорелись глаза у Людмилы. – И всех он пережил?

– Правда, – кивнул Иваныч. – Первая девчонка совсем, из местных. Платоша на ней еще до войны женился. История эта грустная. Дуня Ермакова первая была на деревне красавица. Да и в городе не затерялась бы. Мать Дуняшу по слухам от цыгана родила, отсюда и красота такая яркая, нездешняя. Вот Платоша на нее и запал. Татьяна, мать его, раскричалась, отчим, так тот вообще в бешенство пришел. Мне сестра старшая рассказывала, она это хорошо запомнила. Как Блямкины сюда приезжали, Дуняшину мать позорили и ее саму. Сестра меня на шестнадцать лет была постарше. Это случилось в сороковом. Они с Дуней были подружками, отсюда и такие подробности. Говорят, Большаков-младший Дуню силой взял, а потом расписался. Дуня за него замуж не хотела. Как она плакала! А потом, в сорок первом – война грянула. Он-то с войны вернулся, а она… – Юрий Алексеевич тяжело вздохнул. – Даже могилы ее теперь не найдешь. Хотя… Крест там стоял. А рядом береза росла.

Люба невольно вздрогнула. Они с Люськой переглянулись.

– Отчего же она умерла, такая молодая? – спросила Людмила.

– Кто знает? Война была. Голословно обвинять не стану, только сдается мне, Татьяна Большакова с Блямкиным постарались. Девчонка-то безотцовщина была, из голытьбы, только что красавица. А после возвращения с фронта Платоша взялся за ум и больше уже отчиму не перечил. Вторая его жена была дочкой первого секретаря обкома. Тот быстро в гору пошел, во время парадов на трибуне стоял, на Мавзолее. Так что Платоша не прогадал. Его карьера тоже в гору пошла. Только он все больше по гастрономам, а не по стройкам века. Как был обозником, так им и остался. Героическое прошлое он себе уже на пенсии нарисовал, когда ветеранов стало оставаться все меньше и меньше. И Платошиных «подвигов» никто уже не помнил. Что ж, партийцам тоже надо было кушать. Большаков недаром из купеческой семьи. Копеечку он считать умел и торговать умел. Ну и воровать, само собой. Сначала его Блямкин учил-прикрывал, потом тесть. Не учил конечно, но прикрывал, это точно.

– А рядом с которой женой его похоронили? – с интересом спросила Люба.

– А вот с этой, второй в одной могиле и похоронили, с Анной. Аграфена – их внучка. Единственная законная наследница. У Платоши с Анной была единственная дочь, мать Аграфены. Больше в браке детей Платоше Бог не послал. Третья жена появилась лет пять назад. Ему было девяносто четыре, а ей лет пятьдесят. Бабенка ушлая, из приезжих. С Украины, что ли. Говорят, в пенсионном фонде прямо охота идет на этих ветеранов. На данные о них. Пароли-явки-адреса. Большая пенсия, всевозможные льготы, квартиры… И при этом возраст, болезни. Перетерпи годок-другой, ухаживая за дряхлым стариком, и вот тебе наследство! Только не на таких нарвалась Полина-то. Она первой убралась, поперед Платоши.

– Что-то вокруг этих Большаковых женщины мрут, как мухи, – передернулась Люська.

– Все дело в наследстве. Аграфена своего не отдаст.

– Вы сказали: в браке детей больше Бог не послал. А что есть еще внебрачные?

– Есть. Еще одна дочь, – загадочно сказал Иваныч. – Только она с ба-а-льшими странностями.

– Расскажите, Юрий Алексеевич, – попросила Люба. Люська согласно кивнула: интересно.

– Платоше было лет семьдесят, когда его жена, Анна, тяжело заболела. А он был ходок известный. Очень любил женский пол. Ну и присмотрел себе молодку. Денег у него всегда было – куры не клюют. Я знаю о двух его московских квартирах, одна в центре, другая тоже в престижном районе. А кто его знает, сколько их на самом деле, этих квартир? От дел Платоша отошел лет в семьдесят, как раз перестройка началась, реформы всякие. Ну он и нырнул в тину. Всем тогда рулил Дамир, отец Аграфены. Убили его. В девяностых, во время бандитских разборок. Тогда много народу полегло.

– Выходит, Платон Кузьмич подставил зятя?

– Выходит. Года три Большаков жил тихо. А потом строиться начал. Да с размахом! Вскрыл, видать, кубышку-то. Так вот о дочке его внебрачной. Избенка ее матери рядом с Платошиными хоромами притулилась. А молодка ходила к Большаковым убираться да готовить. Анна-то слегла. В результате в семьдесят лет Платоша вновь стал отцом. Анна как узнала, так в больницу загремела. И больше уже оттуда не вышла. Приехала законная дочка, мать Аграфены. Устроила скандал. Вся в бабку свою была, в Татьяну. И стать такая же: купеческая. В общем, выжили Платошину полюбовницу из деревни. Он ей, правда, отступного дал. Квартиру в Москве купил.

– Наведывался, наверное? – подмигнула Люська.

– Дочка-то его младшая была на похоронах. Значит, наведывался. Анфиса Платоновна не от мира сего. Она вроде юродивой, материального не признает. Должно быть, потому и жива до сих пор. Полину-то Бог быстро к рукам прибрал, третью законную жену Большакова. Как только она к Платошиному наследству подобралась, так и прибрал. А Анфиса живет, не тужит. В каком-то своем мире. В прошлом году мать схоронила. А теперь вот и отца. Ходили слухи… Но чур меня не выдавать. И доказательств никаких нет, ни у меня, ни у других… – Иваныч вздохнул и замолчал.

– Говорите, не томите, Юрий Алексеевич! – взмолились подруги. – Интересно же!

– Платоша за свою жизнь много добра накопил. Человек он был старой закалки, банкам не очень-то доверял. Ну а куда их вкладывать, деньги? По слухам, как и отец его, купец Кузьма Большаков, Платоша золотишко очень уважал. И бриллианты. Аграфена вон вся ими увешанная, что новогодняя елка. Ей они от матери достались. Сдается мне, и другую свою дочку Платоша не обижал. Цацки и ей дарил. Соседке моей, Семеновне, которая на похоронах была, показалось, будто Анфиса что-то сунула в руку отцу, перед тем как гроб заколотили.

– Да вы что?! – ахнули Люба с Людмилой.

– Но это только слухи, – предупредил Юрий Алексеевич. – Аграфена-то в этот момент слезы лила. Притворные или нет, но выглядело убедительно. Как все говорят. Рыдала на груди у мужа. Анфиса прощаться подходила последней. Нагнулась, отца в лоб поцеловала, прошептала что-то, и прощальный подарок в руку вложила. А потом сказала: «Заколачивайте». У Семеновны глаз зоркий. Они потом все эти «мероприятия» на своих «заседаниях» по косточкам разбирают. Вот она и смотрит в оба, дабы чего не пропустить.

– Кому еще Семеновна это рассказала? – напряженно спросила Люба.

– Да всем. Они вон целыми днями на лавочке сидят. Сериалы посмотрят – и сплетничать. Семеновна со старшим сыном живет, да с внуками. Они с хозяйством управляются, а бабке делать особо нечего. Вот и собирает сплетни по округе. И ни одного «мероприятия» не пропускает: ни именин, ни похорон. Что до свадеб, они у нас редко. Молодежь в деревне не задерживается.

– Что бы это могло быть, Юрий Алексеевич? – заволновалась Люська. – Что за прощальный подарок?

– Кто знает? – пожал плечами Иваныч. – Должно быть, что-то ценное. Анфиса – она, как я уже сказал, с ба-а-льшими странностями.

– А Старкова знает о подарке, который в гроб положили?

– Знала бы, кабы сюда наезжала. Но она от родной деревни нос воротит. Москвичка, как же! Старковы дом новый отгрохали, в поселке для миллионеров. Я его не видал, но говорят хоромы. – Люська согласно кивнула. – А за старый Старковы хорошие деньги взяли. Участок на бойком месте, у дороги, по которой богатые в свой поселок ездят. Вот землю и выкупили под торговый центр. У них сорок соток было, у Большаковых. Аграфена, стало быть, неплохо нажилась. Господи, зачем ей столько денег?

– А почему у Большаковых одни девочки рождаются? – спросила Люська.

– Судьба, видать, такая. Не заслужил Платоша сына. Он и дочек-то не заслужил, – сердито сказал Юрий Алексеевич. И замолчал.

– А варенье у вас изумительное! – с энтузиазмом сказала Люська, облизывая ложку. – Никогда такого не ела!

– Так ведь ягода лесная. Отсюда и аромат, – улыбнулся Иваныч. – Хотите с собой баночку дам?

– Тогда и мы должны к вам с гостинцами приехать.

– А приезжайте. Мне, старику, одному скучно. Может, еще чего интересного расскажу.

Они переглянулись и стали прощаться. Люба поняла, что от варенья отказываться неловко. Выйдя из дома Иваныча, они, не сговариваясь, сказали:

– В магазин!

Купили всего самого дорогого: шоколадных конфет, кофе, сыра, копченой колбасы и баночку красной икры прихватили. Когда вернулись с подарками, Иваныч покраснел как рак:

– Это еще что? Я не нищий, мне государство пенсию платит.

– Возьмите, – взмолились они. – Это от чистого сердца.

Сумку с подарками удалось-таки впихнуть. Когда встали на курс и Люба прибавила скорость, Люська подвела итоги сегодняшнего дня:

– Значит так: надо искать Анфису. Ты подумай! Внучка Большакова чуть ли в два раза старше его дочери! Бывает же! Видать, старикан был не промах! Очень мне интересно взглянуть на эту Анфису!

– Полагаешь, кто-то, узнав о ее прощальном подарке папе, вскрыл могилу?

– А тут двух мнений быть не может. Полезли ночью, как воры. Девчонки неудачно зашли со своим селфи. Надо же! И роковой крест тут! Дунина могила! Кристина что-то засняла. Вот ее и… А, кстати, ты так и не сказала мне, как ее убили?

– Ей, похоже, подсыпали снотворное. Или сильный транквилизатор. Девушка потеряла равновесие, потому что перестала контролировать свое тело. А может, вообще заснула. На последних фото Кристины виден один из симптомов передозировки сильнодействующим препаратом. Этот симптом называется нистагм. Непроизвольные колебательные движения глазных яблок. Движения высокой частоты, нистагм, иначе дремота. Когда Кристина, открыв окно, обернулась, видно, что ее глаза как бы заведены. Она почти спит. Но наличие в организме снотворного может подтвердить только вскрытие. Его, похоже, не делали по просьбе родителей. И потому что следователь без колебаний вынес вердикт: несчастный случай. Девушка пыталась сделать селфи на большой высоте и сорвалась вниз. Это сейчас муссируется в СМИ. Нужна статистика. Вот видите, молодежь, до чего доводит ваше селфи.

Здесь представлен ознакомительный фрагмент книги.
Для бесплатного чтения открыта только часть текста (ограничение правообладателя). Если книга вам понравилась, полный текст можно получить на сайте нашего партнера.

Купить и скачать книгу в rtf, mobi, fb2, epub, txt (всего 14 форматов)



скачать книгу бесплатно

страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22