Отпускаю. Как пережить перинатальную утрату

Когда мне нужно было выходить из своего вакуума к раздаточному столу за едой, стоя в очереди, я ощущала себя какой-то самозванкой. Все они, кто был рядом, по праву здесь стоят, у них в палате или на руках дети. Минуты в очереди казались мне часами. Как-то в коридоре я встретила своего врача, которая принимала роды, и она с весёлым видом спросила, как там моя лялька. Я смутилась, не поняла её вопроса, ответила, что похоронили в среду. Она с удивлением спросила, что случилось. Я ей напомнила. Тогда она стремительно убежала от меня, что-то на ходу говоря про дальнейшее обследование. Врач даже не помнит, хотя это нерядовой случай. И я ещё больше закрылась в себе.

Запрет на проявление чувств и эмоций сформировался в те дни очень стойко. Я столкнулась с тем, что называется на профессиональном языке психологии ятрогениями. Когда необдуманные слова, высказывания медицинского персонала не спасают, а, наоборот, топят ещё больше, въедаются глубоко и звучат в тебе долго. И после становится так сложно доверять, говорить правду. Однако же со временем я поняла, что тогда в этих людях срабатывало человеческое, а не профессиональное. Нам всем страшно сталкиваться со смертью, и мало кто знает, как правильно поддерживать в эти минуты. Мы действуем чаще всего по наитию, и желание скорее убежать, избегать разговоров на эти темы — всё это наш внутренний страх, отрицание второй составляющей бытия.

Единственный человек, который мне тогда откликнулся, — это заведующая отделением. Высокая статная женщина говорила чётко и по делу. Но при этом она не была лишена эмоций: отзывчивость и участие в моей ситуации я от неё чувствовала. Она разрешила мужу приезжать и видеться нам на лестничных пролётах. Сделала то, что от неё зависело, чтобы хоть как-то облегчить моё состояние.

Я жалею до сих пор, что не взяла малышку на руки. Не попрощалась с ней. От страха столкновения с реальностью мне были ближе доводы о том, что «не надо смотреть», «будет только хуже», «ты не сможешь это пережить» и т. д. Я не стала проситься на похороны, опять же из-за страха не выдержать это. Как значимо было бы в тот момент услышать или узнать, насколько необходимо прощание. Сейчас это практикуется в родильных домах, и информация о прощании находится в доступе. Это важно.

Опиши в дневнике свои мысли и ощущения, которые возникали в период, когда ты находилась в роддоме или больнице. Опиши, как всё происходило. На что ты обращала внимание? Какие слова тебя ранили, а какие поддерживали? Кто был тогда твоей опорой? Как ты воспринимала других женщин и жизнь вокруг тебя? Попробуй выложить на листы всё, что вспомнишь. Старайся быть искренней, не утаивая никаких чувств. Пусть они найдут выход.

Выход через чёрный ход — возвращение в другой мир

Всё получилось не так, как я мечтала и как себе представляла. С опущенным взглядом выхожу через чёрный ход с кулёчком в руках. Смотрю на главное крыльцо — выход для всех остальных. А я тут. Вроде бы и рядом, но так далеко от того, что могло быть явью. Представляю себя счастливую, с букетами в руках. Рядом муж с дочкой, родственники. Все улыбаются, и мы делаем первое совместное фото. Всё ещё не верю, что это со мной. Как же больно душе! Да, это произошло…

Вопросы, на которые пока ещё нет ответов, душат, испепеляют раненое сердце. Та жизнь, прежняя, осталась позади, за этими дверьми чёрного хода. Я вышла и совсем не знаю, куда теперь идти. Жизнь разделилась на «до» и «после». А как жить в этом «после», не понимаю. И, наверное, не хочу. Верный мой спутник — чувство вины. Перед родными, что не подарила счастье, лишила радости, заставила страдать. Перед ребёнком, что не смогла сберечь, предотвратить трагедию, что не почувствовала приближение беды. Чувство вины перед собой, что какая-то не такая. Почему именно со мной это произошло? Что не так? Оно изъест меня, но этого никто не увидит. Все эти мысли сплелись в клубок, который запутался и окутал с ног до головы. Где начало, где конец, уже неизвестно, как распутать его и надо ли? Будучи не в силах сейчас разобраться с этими вопросами, дёргаю то за одну нитку, то за другую и ещё больше затягиваю узелки, сжимаю себя, перекрываю дыхание.

Когда я спускалась по лестницам к выходу из роддома, мне встретилась акушерка и приветливо сказала: «Приходите к нам ещё!» Конечно, она не знала, что со мной произошло, что выйду я одна. Я неохотно улыбнулась ей и поняла, что теперь эта неуместность будет сопровождать меня везде. Потоком хлынули мысли о том, что я скажу знакомым и друзьям и как мне укрыться от этой необходимости объясняться с людьми.

Я возвращаюсь туда, где у всех всё как и прежде. Где моё событие для них как одно из… А для меня теперь всё иное: улицы, люди, мой дом, пустой и тёмный, и душа такая же. Теперь, просыпаясь утром, я понимала, что моя реальность другая, и как прежде уже не будет. От этого я выла как волк. И каждое моё утро начиналось с этого осознания. Не отмотать назад, не исправить. Чувство безысходности и беспомощности. Мозг не хочет принимать и осознавать эту трагедию. Я думаю о том, что моя дочь могла бы лежать рядом в кроватке и мирно посапывать, в то время, пока я любуюсь на неё. Но мои руки пусты, этого нет, и всё, что остаётся, — выть от боли, раздирающей душу. Началась совсем другая жизнь. Всё, что было «до», вдруг стало таким далёким. А впереди туман, ничего не видно. Так, словно между двух стен закована, прошлого нет, будущего тоже, оно не сбылось, есть только горькое настоящее, в котором невыносимо. Остро ощущаю настоящий момент, он врезается в грудь своей жестокостью и неизбежностью. И кажется, что боль эта будет бесконечной каждый день, всю оставшуюся жизнь. Теперь не для меня пробиваются солнечные лучи в окно, в моей жизни есть место только для темноты.

В такие сложные времена очень важно присутствие и участие близкого надёжного человека. Иначе мир резко становится враждебным, страшным, неопределённым. И вместо того, чтобы прожить событие, закрываешься и прячешься от него. А ещё нет никакой необходимости оправдываться перед другими людьми, рассказывать подробности и объяснять. Можно говорить только то, что считаешь допустимым, и ставить ограничения: куда нельзя и кому нельзя. Жаль, что тогда я этого не понимала.

Какие мысли возникали у тебя после больницы по возвращении домой? Хотелось ли тебе человеческого участия в твоей трагедии или, наоборот, ты желала укрыться от всех? Как воспринимала расспросы о том, что произошло? Смог ли кто-нибудь оказать поддержку?

Опиши свои первые дни дома. Что ты делала? Пыталась ли переключиться на деятельность, общение? Какие грозы бушевали в твоей душе? Как теперь ты ощущала свой мир? Он стал другим?

«Пожар во мне»

За что? Несправедливость

Каждый день задаю себе этот вопрос, на который не знаю ответа. А его и нет. Ни за что. Так случается. И не только со мной. Смотрю вокруг. Практически каждой женщине приходилось испытать утрату. У каждой она своя. Горе приходит и не спрашивает, готовы ли мы. Да и как можно подготовиться? Я вспоминаю, как в роддоме одна женщина, увидев меня в слезах, спросила: «Ты уже второй день здесь плачешь и не успокаиваешься, что с тобой?» Когда я сказала ей, что мой ребёнок умер во мне, она мне ответила следующее: «У тебя хоть уже всё ясно, а мне сказали, что родится и сразу умрёт. Патология сердца». Я посмотрела на неё и увидела абсолютную пустоту в глазах, смирение с предстоящим. Да, она тоже будет проходить процесс родов. Возможно, она ждёт, чтобы скорей уже всё закончилось, ей приходится проживать свою беременность в душевных муках, и у неё, быть может, ещё теплится надежда. Я подумала тогда: «У тебя хотя бы надежда есть, шанс на врачебную ошибку, шанс на жизнь ребёнка». У меня же было всё предельно ясно, хоть я и пыталась верить, что, возможно, вдруг случится чудо. После родов, когда я пришла на контрольное УЗИ, я снова встретила её и почувствовала тогда какое-то нелепое преимущество перед ней. Она ещё продолжает мучиться, каждый её день — это невыносимое ожидание. А мне ждать больше нечего, впереди — душевный ад.

Никому из нас не было легче. У каждой своё горе. Несравнимое. Потому что его переживаешь ты. И только тебе самой придётся пройти через это. Для горя не существует градаций. Независимо от его размеров, присуждаемых окружением, оно ложится камнем на сердце. Неважно, прожил ребёнок день, 10 лет или умер, не родившись, для матери все эти потери — тяжкое бремя.

Помимо вопросов «За что?», «Почему со мной?», сталкиваешься с острым чувством несправедливости. Приходят разные мысли, что кому-то дети не нужны, а даются легко, тем же, кому хочется, выстроены преграды на этом пути. Когда меня перевели в палату после родов, я услышала разговор медсестёр. Одна женщина написала отказ. «Как? — думала я. — Как такое возможно? Боже, почему? Я так хотела ребёнка, так ждала! И он умер. А эта женщина родила и отказывается! Где справедливость, Боже?!» Первым порывом у меня было желание забрать этого ребёнка. Я начала выдумывать для себя, что это всё не зря происходит, и я тут для того, чтобы взять его себе. Но почти сразу осознала притворство своего желания. Я хотела возместить непрожитое чувство материнства. Это несправедливо и по отношению к этому ребенку, и по отношению к моей дочери. Я не увижу в нём отдельного человека со своей собственной историей и судьбой, я буду видеть в нём свою дочь. От этого осознания я пришла в ужас. И поняла, что нужно время для моей девочки, для принятия произошедшего. Пытаясь заменить её другим ребёнком, я словно вычёркиваю её из своей жизни. Я затушила в себе этот порыв и продолжала думать о несправедливости мира.