Империя ста планет

– Твой отец, Джарикс, занялся бы этим немедленно. Доверять наказание управляющим – не подобает Высшему.

Джарикс положил салфетку на стол, встал и слегка поклонился гостям.

– Вы правы, господин Фаэл. Прошу простить меня, я отлучусь ненадолго.

Он махнул рукой рабыне, стоящей у двери с подносом.

– Подавайте десерт и потом проводите гостей в зал дегустации, я приду сразу туда.

– Да, господин Ардан, – прошелестела рабыня, склоняясь в поклоне. – Подать десерт и потом проводить в зал.

Джарикс с облегчением вышел в коридор, на ходу расстегивая верхнюю кнопку рубашки.

Господин Фаэл, вы старая и бестолковая дубина, подумал он с невероятным раздражением. Твое время прошло, а ты все еще пытаешься поучать… Только кому нужны твои поучения? Нет уж, в своем поместье – хозяин я и мне решать…

Он остановился, оглянувшись на приоткрытую дверь залы.

Нет, господин Ардан, сказал он себе, и слушать ты его будешь, и делать вид, что уважаешь и почитаешь, а иначе Фаэл всем и вся будет рассказывать, какой Джарикс Ардан невежа, отрицающий приличия, как недостойно ведет себя при гостях и уклоняется от обязанностей хозяина плантации, и ведь ему будут верить, соглашаться, осуждающе кивать и передавать дальше эту информацию, и потом попробуй пригласить кого-то к себе, и пойти к кому-то, да и не пригласят, а там дальше больше – могут сорваться деловые связи, и вообще дурацкие почитания традиций и обязанностей настолько важны среди Высших, что если хочешь продолжать оставаться им – то будь любезен слушать Смотрителей, поддакивать, кланяться. И если хочешь продолжать свою роскошную, сытую, безмятежную жизнь – опять же слушай, поддакивай и кланяйся. Не всем, нет – строго нескольким людям, у которых в руках и в кошельках столько влияния, что впору бы зашептать об особой близости с самой Королевой. И прощай тогда вся затея продавать сок чайных листьев Смотрителям и их окружению… эх…

И если хочешь по утрам пить сок чая, в обед объедаться круксом, а вечером нежиться на теплом песчаном берегу какого-нибудь дорогущего пляжа, слушая шепот вспененных прибоем волн, а ночью тешить свое тело самыми гладкими и роскошными простынями из орехового шелка – слушай, поддакивай и кланяйся. Армерис Фаэл и еще пара десятков имен – вот та дорожка, сходить с которой ради гордости своей ни в коем случае нельзя, если не планируешь очень быстро потерять авторитет и деньги, и имя. И это правило, это то, на чем держится порядок, а Армерис Фаэл (и еще пара десятков имен) за этим порядком следит от имени Королевы. А если каждый начнет строить из себя отдельного короля или королеву в своем поместье, на своей планете, которая, по сути, все так же больше принадлежит Королеве, чем Высшему, то весь порядок и закон будут незаметно (или заметно) разрушаться, а ведь вся Империя уже дана человеку в готовом виде для счастливой жизни и радости, и вносить в ее устройство изменения – значит обрушить все создаваемое веками для блага человека!

Так учат в школах, так учат дома, так учат в Империи. И это единственно правильный порядок, который сделал Империю Империей, позволив гражданам жить в мире, в красоте и сытости.

Он быстрым шагом пересек холл и негромко бросил в сторону ожидающего его раба с повозкой:

– Где он?

– Закрыли в кельях, – прошелестел раб, склоняясь в поклоне.

– Едем!

Солнечная повозка проскрипела по желтой песчаной дорожке, которая убегала в густую рощу зарослей ланто – нежно-зеленых, почти белесых пальм с широкими и гладкими листьями, прикрывающими от солнечных лучей ульи с выводками шелкопрядов. Пальмы стояли тесно, под ними было холодно и влажно, на голову и то дело падали капли с листьев. Пахло здесь плесенью, а еще пряной травой, что единственная могла расти в таком сумраке, и которую можно было заваривать водой и пить от головной боли и простуды, или сдабривать мясо, которое иногда при неправильном забое сильно пахло железом.

За величественной аркой из переплетенных в красивом узоре между собой тонких, но уже очень взрослых стволов ланто, чернело древнее приземистое здание. По сезону арку увивали то разноцветные вьюнки, то причудливо изогнутые и свернувшиеся колечками листочки самого ланто, не способные вырасти огромными, как обычно это бывает, именно из-за переплетения стволов. Арка уходила в землю, словно вырастая из нее. Что раньше было в древнем здании за аркой, не помнил даже отец, уже при его жизни постройка выглядела заброшенной и пустой. Заброшенной, но не старой. Крыша прочно лежала на деревянных фермах, лишь слегка покосилась северная стена (и то, вероятно, из-за каких-то просчетов при стройке, а не от времени), и кое-где обсыпалась грубая штукатурка, обнажая совершенно гладкие черные кирпичи–блоки, каждый размером, вероятно, со взрослого мужчину. Совсем крохотные продолговатые окна слепо щурились на солнце. Постройку называли почему-то кельями – что за слово такое? Вероятно - склады? Или загоны для мелких животных, откармливаемых для обогащения Высших? Крохотная школа для детей Несвободных? Кто знает, что видели эти старые стены? Может, это был первый дом для предков рода Ардан, когда они вышли из пещер после окончания Великой Войны и Истребления, чтобы начать жить по законам Империи, чтобы делать свое государство великим и непобедимым.

Джарикс на ходу соскочил с повозки, пробежал по гладким черным плитам отмостки, условно стукнул в дверь, оглянулся и вошел.

– Что еще случилось, Дук? – спросил он в темноту. После яркого солнечного дня к сумраку кельи глазам нужно было время, чтобы привыкнуть и снова видеть.

– Господин Ардан, – послышалось из угла. – Я виноват.

– Ладно, – нарочито сердито сказал Джарикс, проходя в темноту. Сумрак потихоньку рассеивался.

В углу, на каменной кровати, покрытой толстой тканью, сидел, скорчившись, раб – худой, но не истощенный, одетый в безразмерную белую рубаху, подпоясанную плетеным поясом. Обритая голова его блестела.

Джарикс подошел к нему вплотную, и раб с трудом поднялся, склонился в поклоне. В руках он держал кусок корня от растения.

Джарикс пододвинул ногой стоящий рядом стул, сел.

– Рассказывай. Тебя накормили?

– Да, господин Ардан. Пэ-О выдал мне две порции горячей каши, как вы велели ему.

– Что ты там натворил на Крайнем поле?

Раб выпрямился, и на его лице появилось выражение странного вдохновения – оно даже как будто разгладилось, посветлело.

– Смотрите, господин Ардан, – он протянул ему корень. – Это корень крукса.

– Я знаю. По запаху не спутаешь.

– Я выкопал его на Крайнем поле. Я увидел, как на одном из кустов птица клевала плод, и я подошел ближе…

– Птица клевала крукс? – прервал Джарикс. – Надеюсь, потом ты убрал труп, как полагается?

– Мой господин, птица не умерла, расклевав крукс.

– Как это – не умерла? Сырой крукс может убить взрослого мужчину одним кусочком!

– А эта птица сидела и клевала, – сказал Дук. – Я долго стоял и смотрел. И на следующий день тоже пришел, стоял и смотрел – это была та же птица, господин Ардан, у нее дефект крыла, видимо лисица потрепала. Я запомнил ее. Она прилетала несколько дней подряд к одному и тому же кусту. Она клевала досыта, а потом улетала. И снова, и снова. И я пошел к кусту. И увидел, что на кусте несколько лоз – две обычные, а вторая – тонкая, коричневая, не зеленая. И на ней висело несколько плодов. Два из них уже исклевала птица, но третий был цел. Я снял его с лозы и попробовал.

Джарикс подскочил на стуле.

– Что ты сделал?

– Я попробовал его, господин Ардан, и вот я перед вами – живой. Даже не крутит живот. Нет слабости. Я могу работать. Даже лучше работать, чем всегда.

– Быть этого не может! – сказал Джарикс.

Дук наклонил голову и замолчал.

– Говори же, ну!

– Тогда я пришел сюда, взял из тайника книгу, которую вы дали мне, еще раз прочитал страницы, где говорится о том, как на стволе можно вырастить разные овощи, прививая их ветки. Я не понимал, зачем это вообще кому-то нужно делать так, когда природа сама позаботилась о наших растениях, и нам нужно только следить, чтобы они не заболели. А сейчас я понял.

Да, книга. Эта единственная книга из трех оставленных отцом, которую Джарикс мог читать. Да по сути, это и книгой–то не было – так, два десятка желтых хрустящих страниц плотного текста и картинок. Слова там были большей частью незнакомые и странные, но их можно было понять, и была книга эта про растения, их виды и разнообразие, так что Джарикс, всю жизнь изучавший науку выращивания крукса (если только можно было назвать наукой высокопарные разглагольствования школьного лектора о том, что мир достался человеку уже совершенным, и влезать в установленный растительный порядок – это грех и преступление, ведь вся стройная и надежная система может просто в одночасье разрушиться), хлопка, чая и шелкопряда, хоть и с трудом, но смог во многом разобраться. И Дук, этот Низший, рожденный от Низших, проживший и проработавший столько лет на плантациях, сумел многое понять. Даже удивительно, что едва умеющий читать раб сделал выводы, что он понял принципы многообразия растений и их превращения в другие виды, и проявил к этому интерес. Низшие свободны от интересов! (Цитата Королевы из обширного Великого Наставления, поучительного свода правил для Высших и Свободных). Низший Дук, несмотря на примитивность ума (Низшие – это лишенные по воле Вселенной ума дети, за которыми всегда нужно присматривать и направлять, иначе несовершенство их разума будет оказывать разрушающее воздействие на общество! – тоже цитата из Великого Наставления) увидел в книге интерес, он увидел в растениях пластичность и многогранность, о которой и сам–то Джарикс никогда не думал ни в школе, ни позже. Есть ореховый шелкопряд, есть чай, есть еще много всякого съедобного, что может вырастить та или иная планета, так зачем придумывать вариации и комбинации, которые не факт, что пойдут на пользу человеку, а могут мутировать и убить все живое. Но это именно Джарикс выделил Дуку местечко для несложных экспериментов – что будет, если поливать хлопок вот так или иначе, или если круксы снимать зелеными и оставлять на дозаривание в темноте – станет ли их кожура боле мягкой и тонкой, или если подкармливать шелкопряда соком чая и меда – будет ли производиться больше коконов… И некоторые результаты были уже получены, и были они удивительны, но хранились в строгой тайне от всех.

– Если взять эту коричневую лозу и привить вот сюда, на зрелый корень крукса – не вырастет ли лоза более толстой и плодовитой, и не вырастут ли на ней плоды, которые не будут ядовиты и их можно будет есть сырыми? А вкус того плода был очень приятен! Гораздо приятнее обычного крукса, который вы, господин Ардан, однажды великодушно давали мне пробовать…

– Помни: запрещено говорить о том, что ты пробовал еду Высших, Дук.

– Запрет священен, господин Ардан, – Дук опять согнулся в поклоне. – Этот крукс – он был сладкий и кислый одновременно, сок в нем был тягуч, и аромат одновременно был похож на десять разных фруктов. И он пьянил!

Джарикс встал и прошелся по маленькой комнате. А ведь это было бы интересно, в самом деле, подумал он. Новый вид крукса! Который можно есть прямо с лозы, не подвергая длительной готовке! Конечно, приготовленный крукс тоже хорош, он восхитителен, и каждый Высший знает, что это лучший вкус в Империи, и даже Королева ест его несколько раз в неделю… Но если этот новый вид будет столь же вкусен и приятен, то почему не предложить его на продажу Королевскому двору и самой Королеве? И это новый статус, это новый уровень Высшего, когда и дубины вроде Армериса Фаэла ни слова не смогут сказать за его спиной!

– И ты говоришь, что плод был вкусен? – спросил Джарикс.

– Он был чудесен, господин Ардан!

– И ты, голова-дубина, не догадался оставить хотя бы кусочка, чтобы я мог оценить его?

Раб склонился головой почти до пола.

– Я не мог подвести своего господина и оскорбить его верой мне на слово, – прошелестел Дук.

Он достал из-под одеяла оранжевый плод и протянул Джариксу. Крукс был огромен – просто гигант для своего вида!

– Я отломил от него всего крошку.

– Отломил?

– Да, кожица мягкая и тонкая, как лепесток цветка!

Джарикс понюхал его – сладкий и свежий запах свежескошенной травы заставил его закрыть глаза. Он ногтем ковырнул кожицу и сразу провалился пальцем в сочную мякоть, сок брызнул на кожу и по всей комнате стал растекаться насыщенный, теплый цветочный аромат, словно тысячи и тысячи цветов одновременно зацвели в келье и окружили призрачной дымкой. Это было так странно, что Джарикс уже не раздумывая укусил мякоть…

Вкус растекался великолепием. И был в нем нежнейший огонь розового перца, и трепещущее похрустывание свежайшей янтарной гусеницы, пронизанной солнечным светом, и терпкость морского моллюска, и обволакивающая сладость меда из Пчелиных холмов, что у самого берега Бионского океана, и даже холодок снежных вершин, и легкий оттенок морской соли, ласкающей язык… Сто вкусов, как сто планет Империи, обрушились на его сознание и потрясли так, что он замер, застыл на месте, боясь потерять этот вкус, растворить его, забыть… Он боялся сглотнуть, перекатывая во рту кусочек плода, ставшего откровением; он закрыл глаза, погружаясь в небытие, а там, в кружевной дымке сочетанных ароматов, вкусов и воспоминаний кружилось счастье, и страсть, и бешеное биение сердца, как тогда, в тот день первой плотской любви с Низшей, рабыней, которая сама пришла к нему, сама скинула белый саван и подарила ему ночь, помнить о которой ему пришлось долгие годы, потому что таких встреч у него больше не было, а прочие женщины (но только не Эрвина, она – совсем другое, не поддающееся сравнению) стали лишь отголоском ненасытной, горячей, пламенной ночи, когда он решительно думал, что потерял сознание, но обрел душу… Она пахла цветами хлопка, словно натерлась душистыми коробочками, не поцарапавшись ими, и глаза ее сияли, как будто в них слились в единый комок все крылья спирали Звездного Пути, и какая гладкая, сияющая кожа у нее была – теплый шелк с оттенком бронзы и зелени ланто… И все ощущения той ночи нахлынули на него, он почти явно увидел ее лицо – лицо юной рабыни, прекрасной и чистой, с открытой улыбкой, но все же Низшей, которую он хотел бы навсегда оставить у себя, и спорил, спорил, спорил с собой и отцом, но нельзя было, и отец сказал – нельзя, и вообще все оказалось нельзя потом, но он помнил ее запах, ее глаза и шелк кожи… Как звали ее? Нет, он не вспомнит, потому что и не знал. Зачем Высшему спрашивать имя у той, которая только раз оказалась в его постели и больше никогда не появлялась? Она была Низшей, и имя ее не имело значение… Но он принял ее за равную – так она была хороша, и налил чай в свой бокал, но она не пила, а потом он зачем-то сказал ей о том, что в ее глазах сияют звезды. «Звезды? – мягким шепотом переспросила она, улыбаясь. – Зачем вам звезды, господин Ардан? Они так далеко!». А он ответил: «Ты равна им, я вижу тебя, но ты тоже далеко от меня…» Она не смутилась, просто с интересом послушала его короткую исповедь, как он любит прохладными ночами смотреть на небо и ловить едва заметное движение созвездий. Рабыня исчезла, унеся память о себе. А теперь вдруг все воспоминания той ночи оглушили его, и тщетно он пытался вспомнить ее имя – в памяти была только прекрасная ночь и не менее прекрасный рассвет, когда ее гибкое, податливое тело залило розовым светом восходящего солнца, и даже волосы светились в рассветном огне, а потом она накинула свой саван и исчезла так быстро, что он не успел ничего сказать ей на прощание… Но он и не знал в тот момент, что надо попрощаться… Ах, что это была за ночь!

Он очнулся. Лицо его горело. Дук стоял перед ним в поклоне.

– Слушай меня, – с трудом произнес Джарикс. Язык словно онемел, горло стискивали спазмы сладкого, яркого вкуса. – Запрещено говорить о сладком круксе… кому бы то ни было… С управляющими – молчать. С другие рабами – молчать. Ты ничего не видел и не пробовал. Запрещено!

– Понятно, господин Ардан, – пошептал Дук. – Запрещено.

– Я… – он сглотнул наконец. – Я разрешаю тебе привить лозу. Работай ночью.

– Как же я без огня и света смогу сделать точные разрезы и прививку, господин Ардан? – озадаченно спросил Дук.

– Я не знаю… – он вытер со лба выступивший пот. – Я пришлю Пэ-О, он подсветит лозу.

– Понятно, господин Ардан, – прошептал раб.

Джарикс шагнул к двери, потом остановился.

– Дук, – сказал он. – Что было в твоем кусочке крукса?

Он резко обернулся. Дук улыбался – он понял вопрос.

– Это был ветер, – ответил он. – Ветер из горячей пустыни. Ветер того дня, когда я познал свет и радость этого мира – ветер моего рождения.

… Джарикс шел по песчаной дорожке сквозь заросли ланто и слегка шатался. В голове его был туман, но туман настолько приятный и ласковый, что не хотелось его развеивать.

Позади скрипела повозка – раб следовал на ней за своим хозяином, немало потрясенный таким оборотом дела. Господин идет пешком, глубоко засунув руки в карманы, чуть сгорбившись (совсем не так, как ходят гордые Высшие), и молчит. И еще время от времени останавливается, что-то бормочет в темноту. Уж не закис ли у господина разум от общения с рабами на таком близком расстоянии? Через день он ездит в келью и подолгу там остается, а потом несколько рабов, за какие-то заслуги особенно приближенные к господину, выходят и скрываются за границей поместья, там, где колючие заросли терна сплелись в тугую надежную ограду. Но нет рабам интереса до того, что поручает их господин другим рабам – не их это дело, и не их забота, и вообще запрещено думать над поручениями господина, потому что выполнять их – святой долг раба, волей Вселенной созданный таким…Но беспокоиться за господина, тем более такого великодушного, как Джарикс Ардан, рабам полагалось в обязательном порядке, и раб, следующий за ним на повозке по желтой песчаной дорожке, конечно беспокоился. Он прислушивался к бормотанию Джарикса, но ничего не мог понять из невнятного шороха слов. То ли раздосадован господин, то ли настроен заболеть – это повод для беспокойства раба, и поэтому он осмелился прервать своего господина и едва слышно спросить:

– Не угодно продолжить путь в повозке?

Джарикс вздрогнул, повел плечами и остановился.

– Напомни мне, Тирс, – сказал он внезапно ясно и твердо, как обычно, – а сколько может ехать твоя повозка без подзарядки?

– Это ваша повозка, господин Ардан, – прошептал Тирс.

– Моя, хорошо. Сколько?

– Если заряжать повозку весь день в полный размах солнечных крыльев – то она проедет по краю границ всех полей, включая рощу.

– Но не доедет до океана…

– Нет, господин Ардан, не доедет.

– А если взять три повозки, зарядить, привязать одну за другой, и ехать втрое дольше, используя повозки по очереди? Потом потратить один день, зарядить снова и продолжить путь?

Раб молчал – такие расстояния он представить себе просто не мог. Он вообще не мог представить, как запрягать повозки друг в друга и зачем их столько нужно. Разве толк есть в этом?

– Доедет до океана? – настаивал Джарикс.

– Господин мой, – смиренно ответил раб. – Всю жизнь я управляю и заряжаю на солнце эти повозки, и они могут существовать только в двух положениях – стоять неподвижно и заряжаться, или двигаться и терять заряд.

– А если их настроить так, чтобы они не теряли заряд при ходе, если их тянет другая повозка?

– Я не знаю, – честно отвечал раб. – Этого я не умею. Повозки существуют много веков в том виде, в котором есть сейчас. Их нужно только вовремя заряжать. Кому придет в голову их пе-ре-настраивать? Хотя ваш отец…

Тирс внезапно замолчал. Джарикс твердым шагом подошел к повозке и сильно ткнул раба в колено кулаком. Тот качнул опущенной головой.

– Что – мой отец? – требовательно спросил Джарикс. – Ну?

Тирс не осмеливался сказать, он опустил голову, сжавшись на сиденье повозки.

– Что он тебе говорил, Тирс? – крикнул Джарикс.

Раб, не поднимая головы, тихо прошелестел:

– Он спрашивал меня о том же самом совсем незадолго до своей смерти, господин Ардан.

– И что ты ответил?

– То же самое, господин Ардан.

– А зачем он спрашивал?

– Я не знаю, господин Ардан.

– Может, он был болен? Может, его кто-то расстроил в тот день?

– Не знаю, господин Ардан. В тот день он долго–долго бродил на Крайнем поле, как вы это любите делать.

– Зачем он был там?

– Я не знаю, господин Ардан, – с отчаяньем в голосе ответил Тирс, силясь во что бы то ни стало помочь своему хозяину, и не в силах это сделать.

Джарикс это почувствовал и отступил. Странное Крайнее поле… Да, Джарикс давно заметил, что и лоза на том поле крепче, и пчелы охотнее вьются у цветов, да оно и понятно – там круглый день солнце, а окружающая поле роща ланто усиленно увлажняет землю. А еще год назад рабы, выкапывавшие там старый погибший куст крукса, сообщили, что почва поля более темна, рассыпчата и душиста, чем на всех других полях плантации. Тогда Джарикс только хмыкнул и забыл об этом – земля ведь везде одинаковая, и она была такой всегда…