Разрешаю ненавидеть

У Миры выступление через двадцать пять минут после нашего приезда. Мы успеваем. Фу-у-х. Выскакиваем у ледового дворца. Акимов почему-то выходит вместе с нами и провожает до раздевалок, хотя я очень прошу, чтобы он отстал. Он никак не реагирует и несёт сумку с коньками.

Мира выступает. Я стою у бортика, снимаю на телефон, чтобы потом отправить отцу, показать Ольге Ивановне. Ну и скинуть Тамаре, конечно. Которая точно скажет: «Не могла нормально, что ли, снять? Криворукая. Всё трясётся. Как это вообще показывать?» Но мне уже пофиг. Потому что сделать она мне за это ничего уже не сможет. Договор работает.

После выступления, когда я вывожу переодетую счастливую Миру из раздевалки, Акимов останавливает нас. И дарит Мире… маленький букетик. Совсем крошечный, явно детский. Сестра вся расплывается в улыбке, розовеет, гордо оглядывается по сторонам: все видят, как красивый взрослый мальчик дарит ЕЙ цветы!

Пока Мире и её группе что-то рассказывает тренер, я подхожу к Акимову, который, как оказалось, не ушёл, а ждал.

Как-то очень жалко и слабо спрашиваю:

– Зачем ты это делаешь?

Он смотрит на меня, делая вид, что не понимает:

– Ты про что?

Я рисую в воздухе непонятную фигуру:

– Ну вот это. Подвозишь. Ждёшь. Сестре букет приносишь…

Он ухмыляется:

– Ты уж загнула. Прям «букет». Так, букетик.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Чувствую, как внутри поднимается едкая смесь недоверия и раздражения.

– В чём ПОДВОХ, Акимов?

Парень вздыхает, будто устал от моей подозрительности.

– Да господи, нет никакого подвоха! Надо было помочь – я помог. В чём проблема?

Потом, будто невзначай:

– Может, в «Мак» зайдём перед обратной дорогой? Жрать охота. Вы ж тоже, наверняка, проголодались.

Я уже почти ору, не выдерживая всех событий и нового амплуа этого придурка, которое совершенно не понимаю.

– Акимов!

Он разводит руками, его лицо выражает искреннее недоумение.

– Да чего ты вечно орёшь? Нет никакого подвоха, Яра. Короче… понимаю, что ничего хорошего ты от меня не видела и не слышала. Но я же сказал, что изменился. И вроде бы давным-давно тебя не задевал. Новый год не считается – я не знал, что соседка ваша выйдет, это не намеренно было. Но в остальном – я тебя не трогаю. Вообще. Мы никак не общаемся. Ну помог я тебе и твоей сестре. Да я бы и не знаю, Борису из вашего класса тоже бы помог, если бы он так стоял. Что ж теперь? Ну был раньше дебилом. Неужели я таким и останусь в твоих глазах навсегда?

Он говорит очень просто, без выпендрежа, почти с досадой. И в его словах есть какая-то… доля логики.

– То есть… я тебе ничего не должна? И ты по-прежнему меня не трогаешь? – переспрашиваю я, всё ещё не веря.

– Да! – он уже начинает раздражаться. – Я лично тебя пальцем не трону, говорил же уже! А по поводу «должна» – достаточно просто «спасибо». Ну хочешь, можешь в щёку поцеловать ещё, я не знаю… – он машет рукой, как бы отмахиваясь от глупой шутки.

Ага, щас. Да я скорее об эту стену ударюсь, чем к нему прикоснусь.

– Спасибо, Акимов. А вот в щёку тебя пусть целует та, чьи трусы ты из окна выкидывал.

Он прыскает и прищуривается, глядя на меня.

– Ревнуешь?

– Ты точно больной.

– Что по «Маку»? Или домой едем?

– Нас заберёт мама Дёмы. Я уже с ней договорилась.

Думала, он разозлится или начнёт подкалывать. Но парень только пожимает плечами.

– Во сколько?

– Через два часа. Мы здесь, в фойе подождём. Спасибо, правда. Поезжай.

В этот момент возвращается Мира. Подходит, берёт меня за руку и заявляет:

– Я тааааак хочу кушааааать, Яя!

Акимов не может сдержать усмешку. И, конечно же, через пять минут мы идём в «Мак», потому что Мира тут – командир. Она решила, мы исполняем.

Там после еды меня странно разморило. Наверное, сказывалась усталость от всего этого бега, от стресса, от эмоций. Я сидела, прислонившись к стене диванчика, и в какой-то момент мои веки сами собой сомкнулись.

Просыпаясь, чувствую: с одной стороны у меня мягкая стенка дивана, а с другой… что-то тёплое и пахнущее чем-то приятным. Кажется, я щекой прислонилась к Акимовскому плечу. И его рука лежит у меня на талии, слегка придерживая.

Дёргаюсь, как от электрического разряда, и открываю глаза. Он быстро наклоняется ко мне, неприлично близко. Его тёмные глаза смотрят прямо в мои, и в них плещется весёлое, почти озорное торжество.

– Привет, спящая красавица, – говорит он тихим, бархатистым голосом.

Я отпихиваю его, отодвигаюсь. Он убирает руку, не сопротивляясь.

– Откуда?.. Нафига ты… свою лапищу на меня положил? – шиплю я, чувствуя, как горят уши.

Он просто ухмыляется, ничего не комментируя. Зато Мира не остаётся в стороне.

– Яя, ты уснула!

– Я просто устала, – бормочу я, потирая глаза.

– Да ты вырубилась минут на пятнадцать, всего-то, – поясняет Акимов.

– Понятно.

Мира, доедая мороженое, смотрит на Акимова с важным видом.

– Саша, а у тебя есть невеста?

Ага, да, Мира. Где-то ходит без трусов, наверное.

Акимов по-доброму улыбается:

– Не-а. А что?

– Просто так… – говорит Мира, но по её хитрющим глазкам видно, что она что-то задумала.

– Ну, хочешь, ты будешь моей невестой, Мира? – играет он с ней.

Мира делает грустное лицо:

– Я не могу… Я уже невеста Дёмы…

Акимов еле сдерживает смех:

– Эх, не успел.

Мира тут же переводит взгляд на меня:

– Яя, ты можешь быть невестой Саши!

Давлюсь лимонадом, который как раз решила допить. Акимов теперь уже вовсю ржёт.

– Боюсь, Мира, так не получится, – говорит он, закашливаясь от смеха.

Мира искренне возмущается:

– Почемууу? Яя – красивая?

Акимов только открывает рот, как Мира сама отвечает:

– Карасивая! Ой, красивая!

Придурок продолжает угорать:

– Какие интересные у тебя критерии, Мира.

– Кри… ктер… чего? – не понимает она.

Мне почему-то в голову приходит цитата из старого мультика «Принцесса-лебедь»: «Только красота важна для тебя, Дерек?» А он такой: «А что ещё?» Думаю, девушек, которые оставляют в машине трусы, Акимов выбирает именно по этому принципу.

Тут на телефон приходит сообщение. Я буквально выдыхаю от облегчения.

– Мира, одевайся. Тётя Оля приехала.

– Ура!

Поворачиваюсь к Акимову.

– Спасибо тебе ещё раз. И за то, что довёз, и за «Мак».

Мира, надевая куртку, добавляет:

– И за цветочки!

Акимов встаёт, чтобы помочь мне надеть куртку. Я резко отшатываюсь.

– Я сама.

– Понял, – поднимает руки вверх, будто сдается.

Мы прощаемся. Мира, вся такая деловая, даже жмёт ему руку. То есть лапу. Он выходит вместе с нами, салютует мне двумя пальцами от виска и уходит в другую сторону, к парковке.

Ольга Ивановна уже ждёт в машине. Видя салютующего и уходящего Акимова, она поднимает бровь.

– О, Яра, а это кто? Друг?

– Нет, – говорю я одновременно с Мирой, которая радостно добавляет:

– Это жених Яи!

Ольга Ивановна смотрит на меня с лёгким удивлением и интересом. Чувствую, как краснею до корней волос.

– Не слушайте её, пожалуйста, – бормочу я. – Он просто помог нам добраться. У Миры уже фантазии.

Ольга Ивановна, тактичная, как всегда, видит моё смущение и мягко уводит тему:

– Мира, ну как выступила? Рассказывай!

Обратная дорога была долгой и мучительной. Снегопад только усилился, пробки везде. Даже Тамара, которой обычно было пофиг, пару раз написала: «Где вы?».

А я, сидя в тёплой машине Ольги Ивановны, глядя на заснеженные обочины и мигающие маячки аварийных машин, начала неожиданно для себя переживать. За Акимова. Он же поехал обратно один, в такую погоду. Аварий на трассе – куча, некоторые выглядели страшно. А у него дед на дороге погиб… Мысль засела в голове и не отпускала.

Короче, я не выдержала. Открыла наш диалог в телеграме, где последнее сообщение было аж прошлой зимой. Написала коротко:

Я: Ты доехал?

Он очень долго печатал. Я уже начала представлять худшее, сердце колотилось где-то в горле.

Наконец пришел ответ:

Урод: Я остался у себя на квартире в Новосибе. Не поехал в Бердск.

И следом, почти сразу:

Урод: Переживаешь за меня?))

Богатенький мудак. У него там своя квартира, оказывается. Не стала отвечать. Раз жив-здоров, то и ладно. Но какое-то странное чувство облегчения всё же разлилось внутри.

Естественно, позже я пересказала все наши приключения Дёме. Мы сидели у него, пили какао, а я докладывала каждую деталь, особенно про трусы.

Он слушал, периодически хмыкая, а когда дошло до трусов – ржал так, что чуть не поперхнулся.

– И я смотрю, тебя это зацепило, Яра. Прямо успокоиться не можешь.

– Ну это же фу!

– Вот вырастешь – и поймёшь, что это очень даже не фу, – подмигнул он.

– Пфф, взрослый нашелся.

– Ну, опыт имеется, – загадочно говорит он.

– Фу, пожалуйста, только не начинай!

– Хорошо, не буду рушить твою детскую психику, – сдался он, улыбаясь. Потом его лицо стало серьёзнее. – Но Акимов… интересно себя ведёт, это да. Люди так не переобуваются без причины…

– Вот! И я о том же! Я не могу в это поверить. Люди не меняются так резко.

– Ну, знаешь… – Дёма задумался, покручивая кружку в руках. – Могут. Опять же если есть причина. Он с того времени… много чего пережил. Смерть деда, другую страну, возвращение… Но взять хотя бы вот вашу поездку – я могу дать объяснение. Да и его общему поведению тоже. Только вот тебе не зайдет…

– Что? Что он внезапно начал помогать сирым и убогим? – я фыркнула.

Дёма посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Потом вздохнул и сказал то, от чего у меня в голове на секунду зашумело:

– Что он втюрился в тебя, дурында.

Я открыла рот. И в таком положении осталась. Да бред! Полный, абсолютный бред. У него там куча девок, которые оставляют в машине нижнее бельё. Он почти два года методично издевался надо мной. А тут – бац! – и воспылал высокими чувствами? Это же полная, абсолютная ерунда!

Собираюсь всё это высказать Дёме, но он опережает:

– Ты красивая девчонка, Ярик. Умная. Интересная. Даешь отпор, хоть сама этого и не замечаешь.

– Ага, ты так говоришь, потому что со мной дружишь, – отмахиваюсь я, но внутри что-то ёкает.

– Это понятно. Но что ж, я слепой, что ли, совсем? – он улыбается. – Если бы в школе у тебя всё началось чуть иначе… ну, в смысле, вообще иначе… то за тобой бы бегали, и не только Акимов, поверь мне. Просто ярлык, который прилип к тебе тогда, два с половиной года назад, – он остался. Ну или… – он прищурился, – …ты просто выросла из гадкого утёнка в лебедя, а Акимов прозрел. Но что-то я очень сомневаюсь, что ровно до десятого класса ты была «страшной».

Сижу, переваривая его слова. Они кажутся такими дебильными.

– Ты серьёзно так думаешь?

– Да я бы на это всё поставил, – уверенно говорит Дёма. – Акимов явно к тебе неровно дышит. Смотрит на тебя, когда ты не видишь. Приходит к тебе на Новый год. В снегопад готов в Новосиб везти. Вопрос в другом: что по этому поводу думаешь ты?

Молчу. В голове каша. Прошлое – его насмешки, «шляра», пугалки в сообщениях, испорченные оценки— смешивается с настоящим: его спокойный голос в машине, детский букетик для Миры, его рука, аккуратно и осторожно лежавшая на моей талии, когда я спала…

– Мне он противен, – наконец выдыхаю я. – И пусть он изменился, как утверждает, и не трогает меня… но прошлое не сотрёшь. Я никогда не могу это просто взять и забыть.

Дёма кивает, понимающе.

– Ну, вот я думаю, что он тоже не дурак. И прекрасно понимает, что у него с тобой – без шансов. Поэтому и держит дистанцию, как ты и просила. Просто помогает, когда надо. Или пытается… искупить что ли.

Блин. Неужели Дёма прав? В целом, если подумать, многие моменты на это указывают. Но Акимов – последний человек на земле, с которым я бы даже дружить начала, не то что… встречаться. И он лично мне обещал, что меня не тронет больше. А через два с небольшим месяца он вообще выпустится и точно свалит куда-нибудь учиться или играть. И на этом всё закончится.

Нда уж. Ну и ну. Ситуация.

Название главы – строчка из песни Miyagi, GaoDagamo, Nesvyat «На уверенном»

Глава 12. Веришь или нет – этому не будет конца…

POV Яра

Как я там говорила? Акимов лично мне обещал, что больше никогда не будет меня трогать. Так вот это фактическая ошибка. Потому что было не так. Он мне сказал: обещаю, что ЛИЧНО Я тебя не трону. Обещал – сделал, как говорится. Он же всегда сдерживает обещания…

Я не видела его, кажется, с мая, а уже шёл июнь. Он сдал ЕГЭ досрочно, как тот, кому нужно участвовать в плей-офф и не отвлекаться ни на что. Поэтому после той мартовской поездки мы особо не пересекались. Насколько мне было известно, на последнем звонке его не было, на выпускной он тоже не собирался. Викуля даже смирилась с тем, что её любовь никогда не случится, и решила дать шанс Пашку. Кажется, потому что больше желающих особо не было. Ну, по крайней мере, это Дёма так угорал и говорил, что Пашке, конечно, не завидует.

И если в апреле я ещё периодически прокручивала наш с Дёмой диалог по поводу внезапно вспыхнувших чувств Акимова ко мне, то с исчезновением моего неожиданного поклонника (который был таковым только на словах Дёмы и, возможно, даже не подозревал об этом) я об этом думать как-то перестала. Стало проще.

Была уже середина июня, начались каникулы, но я ходила в школу, потому что мы оформляли декорации к выпускному одиннадцатого класса. Дома всё было спокойно – договор, заключённый между мной и Тамарой, действовал железно. Она практически жила у своего хахаля или же они снимали квартиру – детали мне не были известны, да и плевать. Конечно, мачеха старалась проводить время с Мирой, но всё равно в процентном соотношении получалось так, что с сестрой жила больше я и воспитывала её, соответственно, тоже я.

Ребёнок воспитывал ребёнка.

Только я уже дитем не была. И не по причине того, что мне осталось чуть меньше года до совершеннолетия, а потому что всё для меня изменилось ещё в четырнадцать.

Сейчас из рейса вернулся отец, и они втроем уехали на отдых, планировали вернуться только в начале июля. Как всегда меня звали тоже, но я, естественно, отказалась. В этот раз мотивировала тем, что нужно начинать готовиться к сдаче ЕГЭ. Это, кстати, правда, я уже нашла репетиторов. И у меня было накоплено достаточно денег, чтобы оплачивать занятия. Ещё я надеялась подкопить на дорогое обучение по дизайну, чтобы это стало жирным плюсом в копилку для поступления в университет.

Короче, всё было нормально. Меня ждало спокойное лето с Мирой, Дёмой и периодически с его друзьями. Ольга Ивановна планировала поехать в Питер и позвала меня с собой и Дёмой. Отец дал добро. Ведь спросила она разрешение именно у него, к огромному неудовольствию Тамары, конечно же.

Не знаю, кстати, как Тамара не боялась, что Мира доложит отцу, что мы живём с ней практически одни. Но малышка ни разу и словом об этом не обмолвилась. Умная девочка. Инстинкт самосохранения, видимо, включается рано, когда растешь в нашей семейке.

Всё было нормально ровно до одного момента, который потом долго не давал мне спокойно жить. И скорее всего, и сейчас оказывает… так скажем… остаточный эффект. Как шрам, который не болит, но напоминает о себе.

Восемнадцатое июня. Мы делали декорации, одиннадцатиклассники вечно что-то репетировали, так что это был уже достаточно обычный день, как и все в эту неделю. Я пошла в подвал, чтобы притащить две огромные заготовки. Они были лёгкими – из пенопласта, – но по размеру не умещались в кладовку, потому что там и так было полно всего. Поэтому нам выделили угол в подвале. Тусклая лампочка, запах сырости и старых вещей – классика.

Я подвинула ближе к выходу заготовки и решила, что надо взять ещё пару рулонов ватмана. Повернулась спиной к двери, потянулась на носочках… И тут дверь захлопнулась с глухим звуком. Резкий щелчок щеколды – металлический. Сердце провалилось куда-то в кроссовки. Я медленно выпрямилась. Из тени, от стойки со старыми партами, вышли двое.

Мон и Ромыч.

Свет лампочки падал на Мона сверху, делая его тупое, квадратное лицо ещё более грубым. Он ухмылялся. Ромыч стоял чуть сзади, нервно переминаясь с ноги на ногу, его взгляд метался между мной и дверью.

– Не думается ли тебе, Шляра, – начал Мон, растягивая слова, – что ты как-то хорошо жить начала? А? Обзавелась е**ырем и думаешь, что все забыли, что ты из себя представляешь?

Голос у него был сиплый, гнусавый. Я начала холодеть изнутри, будто меня медленно заполняли жидким азотом. Ноги стали ватными.

– Ч-что вам надо? – выдавила я. Звук собственного голоса показался мне жалким голоском той самой запуганной восьмиклассницы, которой я уже не была.

Или была?

– Что мне надо, я сейчас сам возьму, понятно, сучка? – Он сделал шаг вперёд.

Я инстинктивно отпрянула, спиной упёрлась в холодную бетонную стену. Глазами метнулась к Ромычу – может, хоть в нём проснётся что-то человеческое? Но он отвел взгляд, уставился в пол, и так и продолжал стоять у двери, словно надзиратель.

Слабак. Тихий, трусливый.

– Мон, – снова начал он, голос дрогнул. – Ты чё…

– Заткнись и иди держи её, – рявкнул Мон, даже не оборачиваясь.

Ромыч вздрогнул.

– Может, всё-таки… – пробормотал он, но это было уже не сопротивление, а просто лепет.

– Я сказал – иди сюда, возьми вот и камеру включай, – Мон уже доставал из кармана телефон. – Аким запросил видеоотчёт. Любит он такие… сувенирчики.

При упоминании этого имени во мне что-то окончательно рухнуло. Не удивление – нет. Тупое, ясное понимание. Разочарование. Я же ему поверила, решила, что он все-таки нормальный, даже как будто простила…

Так вот как. Чужими руками. Он же так уже делал раньше. Режиссёр-постановщик. Остаётся чистеньким.

Мой мозг, обычно хорошо соображающий и лихорадочно генерирующий, сейчас просто буксовал на месте. Мысли разбивались о стену паники. Я могла только смотреть, как Мон приближается, и чувствовать, как дыхание сбивается, становится частым и поверхностным. Даже крикнуть не могла. Вся сжалась.

Потом – в памяти только отрывки. Ромыч, неуклюже схвативший меня сзади, сжавший мои руки. Помню, как запах его пота ударил в нос.

Лапы Мона. Грубые, мерзкие. Они лезли под футболку, задирали её вверх. Шершавые пальцы впивались в кожу на боках, на рёбрах. Больно. Унизительно больно. Я лягалась изо всех сил, пыталась вырваться, издавала какие-то хриплые, нечленораздельные звуки. Один раз ногой угодила Мону по голени.

– А, сука! – Он аж присвистнул и с размаху пихнул меня плечом в полку. Я ударилась о бетон, из глаз посыпались искры от боли. – Дерзкая, блин, девочка стала, – прохрипел он, вытирая ладонью рот. – Как и говорил Аким. И правда, надо было веревочку принести.

Я помню звук. Чёткий, громкий в давящей тишине подвала. Зззз-зззз-зззз. Молния на моих джинсах. Он пытался её расстегнуть одной рукой. И его попытку… Попытку ладонью проверить, «готова» я или нет. Отвратительно. Холод его пальцев сквозь тонкую ткань.

Это закончится… это закончится… это закончится, – стучало в висках, как мантра, как последняя молитва. Я повторяла это про себя, зажмурив глаза, пытаясь отстраниться, уйти куда-то далеко, где этого нет.

И оно… закончилось. ТОГО, чего я так сильно боялась, не случилось. Не потому что они одумались. А потому что дверь снаружи дёрнули. Резко, сильно. И следом раздался раскатистый басистый голос, знакомый всей школе:

– Так, ну-ка откройте дверь, я вам попью в подвале пива, нашли место, в школе!

Иван Дмитрич, трудовик. Спасение!

Мон аж подпрыгнул.

– Блять!..

Ромыч сразу отпустил мои руки, начал лепетать.

– Нам теперь что… как же…

– Да заткнись ты, – шипел Мон, быстро застёгивая свою куртку и поправляя ширинку. – Ничего же не было. Че она нам сделает?

Потом он резко развернулся ко мне, схватил меня за подбородок, заставил посмотреть на себя.

– Слышь ты, дура, вставай. И не вякай. Только попробуй что-то сказать, и в следующий раз я уже закончу. Поняла?

Я молчала. Кажется, разучилась говорить. Язык прилип к нёбу.

Он встряхнул меня, как тряпичную куклу.

– Поняла ты или нет?!

Я просто кивнула. Механически. Голова болталась на шее.

Дверь распахнулась, впуская полосу яркого света из коридора, от которого заслезились глаза. Иван Дмитрич заполнил собой весь проём, смотря на нас тяжёлым взглядом.

Я выскользнула, прошла мимо него, не поднимая головы. Всё тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Слышала, как Мон за моей спиной включает дурачка:

– Иван Дмитрич, мы просто её напугать хотели, типа тут крысы…

Голос трудовика, раздраженный: – В башке у тебя крысы, Филимон.

Я не стала оставаться. Не пошла ни к классной, ни к директору. Просто вышла из школы на слепящее июньское солнце. Оно било в глаза, но не грело. Сколько это всё длилось? Три минуты? Пять? Десять? Вечность.

Я шла домой, и каждым шагом чувствовала. Чувствовала, как его лапы всё ещё прилипли к коже. Как шершавость его пальцев осталась на рёбрах. Как звук молнии отдавался в ушах. Я шла, и мне казалось, что все видят, все знают. Что на мне стоит клеймо.

Вот я дома. Тишина. Пустота. Меня выворачивает. Бегу к унитазу, и всё, что было внутри, выходит наружу. Несколько раз, пока не начинается сухая, мучительная рвота горечью.

Потом душ. Я выкручиваю ручку на максимум, вода становится почти кипятком. Стою под ледяными (как мне кажется) струями, которые на самом деле обжигают кожу до красноты. Тру тело жёсткой мочалкой, сдирая слой за слоем. Хочу стереть всё. Каждое прикосновение. Каждый след. Но я не чувствую боли от горячей воды или трения. Чувствую только то, что было в подвале. Оно под кожей. Его не смоешь.

Заворачиваюсь в халат, падаю на кровать. Лежу и смотрю в потолок. Мыслей нет. Есть пустота. В ней раздается только эхо: «веревочку… видеоотчёт… Аким…».

Телефон вибрирует на тумбочке. Дёма. Я смотрю на его имя на экране, и мне становится ещё хуже. Я не могу. Не могу сейчас ничей голос слышать. Сбрасываю. Он звонит снова. Сбрасываю.

Пишу ему сообщение, пальцы еле слушаются:

Я: Голова раскалывается, встретимся завтра, ок?

Он отвечает почти сразу:

Дёма: Океюшки. Держись, Ярик. Зайду к тебе вечером?

Я: Неееее. Просто посплю.

Вру. Я, наверное, не усну.

Ближе к десяти вечера приходит сообщение. С неизвестного номера.

Только попробуй проболтаться, Барби, и тогда дело будет закончено. Не проболтаешься – никто тебя больше не тронет, будешь жить спокойно.

Читаю. Потом еще раз. Какая-то странная отстранённость накрывает. Это он. Акимов. В этот раз боится писать со своего аккаунта. Умный мальчик. Ведь это больше не школьные проделки, это уже… опасно. Это пахнет уголовкой.

Барби. Его прозвище мне.

Встаю с кровати. Подхожу к стулу, на который сбросила всю одежда – футболка, джинсы, бельё. Смотрю на неё. На эту ткань, которая была на мне, когда… Мне становится дурно. Я хватаю большой чёрный пакет для мусора, сгребаю в него всё, даже носки. Завязываю намертво.

Одеваюсь во что-то, беру пакет и выхожу из квартиры. Спускаюсь, выкидываю его в контейнер. Чёрный пакет исчезает среди других таких же. Просто мусор.

Стою, смотрю на контейнер. Жаль, себя я выбросить не могу.

Потом разворачиваюсь и иду обратно в подъезд. Но не на пятый этаж. Поднимаюсь чуть выше, до последнего пролёта, где узкая, покрашенная зелёной краской дверь ведёт на чердак. А оттуда – на крышу. Я знаю, где спрятан запасной ключ от люка – в щели под обшивкой вентиляции. Дёма как-то проследил за старшей по дому, когда та отдавала ключи ремонтникам. Кажется, это было в прошлой жизни.

Открываю. Лестница скрипит. Выползаю на плоскую, залитую лунным светом крышу. Ночной воздух прохладный, свежий. Бердск внизу – тёплое море жёлтых и белых огоньков.

Красиво, блин.

Подхожу к самому краю. Заглядываю вниз. Высоко. Достаточно. Асфальт внизу кажется таким твёрдым.

Почему так? Ну вот что, что я сделала? Родилась? В этом моя вина? Почему одни, даже за самые страшные вещи, не несут никакой расплаты, остаются чистыми, уезжают на соревнования, поступают в университеты? А другие… вот так. Как будто с самого начала где-то стоит галочка «страдать». У меня просто по умолчанию не может быть всё нормально. Не знаю, я проклята или просто родилась на свет неудачницей.

Глубоко вздыхаю. Закрываю глаза. Чувствую, как легкий ветер шевелит волосы.

А потом… Потом я просто медленно, очень медленно сажусь по-турецки, подальше от края.

Я никогда не смогу так поступить. Никогда. У меня есть Мира. Она проснётся завтра, будет мне звонить и называть Яя. Есть Дёма, отец… Ну, ладно, с отцом не самый сильный аргумент. Но он есть. И даже эта корявая жизнь – она моя. Я её не отдам. Это было бы окончательным поражением. А я, чёрт возьми, не проиграла.