Разрешаю ненавидеть

В какой-то момент я так сильно зациклилась на ожидании следующего шага Акимова, что стала слишком рассеянной и взвинченной. В голове вечно фоном крутился вопрос: «А что если завтра?» Да и вообще из-за его непрекращающейся писанины в телеге могла дома гораздо чаще нечаянно пролить воду, уронить тарелку, споткнуться на ровном месте. Чем раздражала Тамару еще больше, и та награждала меня новыми проциями тычков, подзатыльников, а то и ремнём. Мачеха явно восстанавливала баланс вселенной. Отец провёл с нами почти всё лето, и у неё долго не было возможности вымещать злость на мне. Старадала, наверное, бедная. Скучала по своему «великолепному воспитанию».

Зато после отъезда отца у нее снова настал полный карт-бланш. И уже не существовало зависимости в формате сюрприз Акимова = последствие в виде Тамары и ее маниакального безумия. Ремень и скакалки стали чуть более частым ритуалом. Только еще более болезненным, чем раньше.

В конце ноября началась новая головная боль – бассейн. Физрук объявил, что со следующей недели мы дружно ходим плавать. В школе наконец-то закончился ремонт бассейна, его сделали каким-то суперсовременным, с горкой и разными приблудами. Короче, один из самых крутых бассейнов среди школ не только нашего города, но и области. Родителей обязали купить детям купальники и плавки определённого фасона. Для девочек – сплошные, спортивные и просто черные, темно-синие или же темно-зеленые. И шапочки. С этим было строго. Мои одноклассницы исстрадались, что придется уродовать себя шапочкой и некрасивым купальником.

Пятнадцатилетние невозможные дуры.

В момент объвления об уроках физры бассейне я похолодела. За несколько дней до этого Тамара пребывала в ярости из-за того, что отец снова строго-настрого запретил ей выходить на работу до трёхлетнего возраста Миры. И угрожал, что в противном случае резко сократит количество денег, которые отправляет чисто на ее хотелки и желалки. Поэтому уязвленная мачеха отыгралась на падчерице: устроила мне особенно жёсткую «воспитательную» беседу с ремнём. Спина и бёдра были в синяках, некоторые только-только начинали желтеть.

Тамара, когда я вечером сказала про бассейн, сначала нахмурилась, а потом её лицо исказила паника.

– Купальник? Ты с ума сошла? – зашипела она.– Так я что могу сделать? Это обязательно. Я уже купила, какой сказали.– Скажи учителю, что у тебя месячные, скажи, что я запрещаю…– Я уже говорила вчера на физре, что у меня месячные, чтобы в раздевалке ничего не заметили… – тупо сказала я. – Они же не могут идти две недели без остановки… Никто мне не поверит…

Она металась по кухне. Боялась, очень боялась, что будут последствия. В виде органов опеки или еще чего похуже. Предлагала даже заказать купальник с длинными рукавами , но на моих ногах-то тоже остались следы…

Я представила даже, как мне покупают монокини, и я такая полностью закрытая иду плавать под офигевшие взгляды физрука и других школьников. Это меня даже развеселило.

Но по факту не было вариантов. Так или иначе в бассейн мне пришлось бы пойти.

В итоге день в день Тамара накатала от руки какую-то записку на листе, без печати, с кривыми подписью и датой. «Я, такая-то, против посещения моей дочерью бассейна по состоянию здоровья.» И заставила меня отдать это физруку.

Отчетливо помню тот кошмарно унизительный момент в раздевалке бассейна. Все уже переоделись, я одна в одежде. Подошла к физруку, протянула листок. Он взял, сморщив лоб.

– Это что такое?– Записка… от мачехи. Мне нельзя. Могу позвонить ей и передать вам телефон. Она подтвердит то, что там написано.– Записка? – он развернул листок, покрутил. – Это не справка, Ярослава. Нет печати, нет подписи врача. Ничего нет. Ладно, Бог с тобой, один день разрешаю не заниматься. Но вопрос с этой… мм… запиской будет решаться с твоим классным руководителем.

Я просто потупила взгляд.

Весь класс, включая десятый, который на физре часто занимался с нами, видел эту сцену. Вика с подружками тут же начали шептаться. Слухи поползли мгновенно. От «она просто страшная и стесняется» до «у неё точно какой-нибудь нарост на теле».

Но Акимов как всегда был на голову выше. Зашел с гипотетических венерических болезней и стопроцентных кожных заболеваний. Моих. Выдуманных, конечно же. Опять расфорсилось все это до такой степени, что через неделю родительский комитет начал требовать медосмотр для всех старшеклассников, «чтобы не рисковать здоровьем детей». Но это всё уже было позже.

Естественно, в тот же день, когда я передавала эту злополучную записку физруку, Ирина Викторовна связалась с Тамарой. Я сидела у классной в кабинете, когда она звонила, специально поставив разговор на громкую связь. Прямо при мне.

– Тамара, здравствуйте. Объясните, пожалуйста, почему вы решили в одностороннем порядке освободить Ярославу от занятий в бассейне? – голос классной был холодно-вежливым.

– Я… я думала, этот вопрос решается с учителем физкультуры, – залепетала Тамара.

– Нет, не решается. Посещение уроков физкультуры – часть обязательной программы. Если у ребёнка есть медицинские противопоказания – предоставьте справку установленного образца. В противном случае Ярослава будет заниматься.

Тамара начала звереть, её голос стал визгливым:

– Я как родитель против! Я не хочу, чтобы Ярочка чем-то там заразилась! У меня ещё маленький ребёнок дома! А в вашем бассейне антисанитария! Клянусь, я к вам проверку пришлю…

Ирина Викторовна вздохнула, но не сдавалась:

– Тамара, вода в нашем бассейне проходит регулярную очистку и проверки Роспотребнадзора. Она чище, чем та, что дома из наших кранов в ванной течет. В любом случае, если противопоказаний нет – девочка будет ходить в бассейн. Если есть – справку, пожалуйста. Вы меня услышали?

Тамара рвала и метала. Сделать нормальный документ она еще как могла – были связи (поэтому у меня было столько справок об отсутствии в школе из-за мнимой болезни). Но для неё сам факт того, что у падчерицы «какое-то заболевание» (пусть и вымышленное), был позором. Такой вариант она даже не рассматривала.

После разговора с Ириной Викторовной вечером дома она просто взяла скакалку и отхлестала меня ею по уже почти заживавшим синякам. «Чтобы неповадно было позорить меня». Они обновились, стали сочными, багрово-фиолетовыми.

На следующий день я, естественно, «заболела». Тамара потом сделала мне стандартную уже в этом плане справку задним числом. Ну что ж поделаешь: осень, слякоть, дети часто болеют. Ага, только Ярослава – синяками и кровоподтеками.

Я вернулась в школу только на второй неделе декабря. Акимов, судя по его сообщениям, по мне «скучал». Шляра, где ты? Сюрприз заждался. Может, умрёт без тебя. Я читала это и чувствовала, как по спине бегут мурашки.

Что, черт возьми, еще значит «умрёт»?

Поняла скрытый смысл уже на второй день после возвращения. Я не знаю, как он пронюхал, что я до панических атак боюсь насекомых. Может, Вика сболтнула или еще кто из моих «любимых» одноклассников, не знаю, – я всегда дёргалась, если в классе кто-то кричал: «Жук!». Или если с дерева на подоконник заползала гусеница, пыталась максимально отодвинуться за партой, потому что сидела прямо у окна.

Дело было так: одевалась после уроков, полезла в карман куртки за пропуском – и нащупала там что-то… Я отдёрнула руку, и из кармана посыпались на пол… мёртвые двухвостки. Целая горсть.

Я орала. Нет, я вопила. Это был рвущий горло вопль ужаса. Мозг просто отключился. Следующие моменты я помню обрывками: кто-то бежит, чьи-то руки пытаются меня удержать, я бьюсь, сбрасываю куртку, трясу руками, пытаясь стряхнуть уже несуществующих насекомых… Меня уводят в медпункт, потом к директору. Через истерику добиваются рассказа о том, что случилось, потому что заикаюсь я знатно. Как они вообще разобрали, что я говорю, до сих пор не понимаю…

Ирина Викторовна очень разозлилась после этой истории и клялась мне, что разберётся и найдет «шутника». И даже добьется чуть ли не исключения. Услышав это заветное слово я, наконец, позволила себе выдохнуть: «Это Акимов. Это он». Я доверяла классной. И впервые за почти полтора года возжелала мести и хотела, чтобы Акимов поплатился.

Но… никаких доказательств. Камеры в той части гардероба не было. Свидетелей – ноль. Придурку, как всегда, всё сошло с рук.

А потом еще до самого Нового года одноклассники подкидывали на мою парту пластиковых пауков и игрушечных тараканов. Пранкеры малолетние.

Название главы – строчка из песни Miyagi и Andy Panda «Endorfin»

Глава 7. Караван остыл, караван устал

POV Яра

Отец снова возвращался домой перед Новым годом и пробыл с нами чуть больше месяца, а Тамара при нем никогда не решалась возобновить свое боевое «хобби» по отношению ко мне.

На занятия физкультурой в бассейне я попала только в феврале.

Кожа, конечно, снова была чистой, без намека на синяки. Но мне все равно не хотелось идти. Чтобы Вика со своими тупыми подружками обсуждали мое тело, которое в обычной жизни я активно скрывала достаточно объемной одеждой? Нет уж, увольте! Или нахвататься всяких сальных шуточек от мужской части нашего класса или вообще десятого? Это, по-моему, даже хуже…

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю что в пятнадцать лет у меня все было хорошо и с фигурой, ну разве что хотелось поднабрать побольше веса, и с лицом. Поэтому в бассейне Вика, плоскозадая и плоскогрудая, глядя на меня, могла только кривиться и .... всё на этом.

Ожидала подвоха от Акимова, ведь десятиклассники по-прежнему занимались с нами. Но от него тоже ничего. Просто пару раз посмотрел на меня с другого конца бассейна долгим непонятным взглядом, не более. Ни комментариев, ни намёков. Зато Мон отыгрался за всех. Его мерзкие пошлые шуточки стали еще более откровенными и грязными. От одного его взгляда мне хотелось вымыться с хлоркой.

Кстати, интересный факт: Акимов на уроках физры в бассейне больше не появлялся ни разу. Вообще. Я уже к тому времени знала, как ему удается все это проворачивать. Его дед был ооочень большим человеком вообще во всей Новосибирской области, но предпочитал жить в родном городе. Естественно, спонсировал школу баснословными суммами. Поэтому его внуку было можно всё: не ходить на уроки, свободно мотаться на сборы, игнорировать физру. Любые привилегии.

Сообщения от придурка всё еще приходили. Но сильно реже. И, честного говоря, уже не то чтобы пугали, а скорее просто бесили. Он меня так за все время достал, что я подумала: «Да что бы он ни сделал – уже без разницы». Тамара меня третирует и так. В школе меня не особо любят и так. Мой класс вообще меня терпеть не может и так. Поэтому мне уже, често говоря, было сильно параллельно, что и когда учудит Акимов.

В конце февраля Тамара, наконец, вернулась из декрета на работу бухгалтером в крупной фирме. Отец всё-таки дал добро. Это значило, что ей чуть меньше теперь было до меня дело. Как и до ее собственной маленькой дочери, кстати. Не то чтобы она вообще о Мире не заботилась, это не так. Просто процент времяпрепровождения с ребенком сократился. По-прежнему, Мирой все же больше занималась я. А еще мачеха возжелала, чтобы уже теперь трехлетняя Мира пошла… на фигурное катание. Я искренне считала, что рано. Отец по телефону тоже говорил, что надо подождать. Но Тамару было не переубедить. «Она должна развиваться! Я в её годы уже гимнастикой занималась!»

В итоге водить Миру на эти «занятия», которые, положа руку на сердце, пока были просто вознёй на льду под присмотром тёти в спортивном костюме, стала я. По вторникам и четвергам, вечером. Серьезное катание с четырех лет начиналось. Мира же пока только хохотала, падая на лёд. Но ей нравилось.

Как-то в середине марта мы пришли на очередную тренировку, а на льду, кроме малышни и нашего тренера, был… Акимов. Он вяло что-то втирал и показывал группе ребят постарше, видно было, что ему смертельно скучно. Парень заметил нас. Его взгляд скользнул по мне, потом по Мире. И он, чёрт возьми, снова отсалютовал. Двумя пальцами от виска.

Урод конченый.

Мы с сестрой чуть задержались после занятия. Мира была в тот день какой-то особенно неугомонной: не хотела снимать коньки, потом не желала надевать зимний комбинезон. В итоге мы остались в раздевалке одни. Когда я в очередной раз пыталась завязать на кривляющейся сестре шапку, свет резко вырубился. Абсолютная, кромешная темнота.

Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.

Я до смерти боюсь насекомых, а Мира панически боится темноты. Она даже спит только с ночником, иначе – истерика до посинения. Если спит в моей комнате или с Тамарой – ночник все равно обязателен. Мачеху это бесит невероятно, но тут даже она бессильна.

И Мира… Мира начинает дуриком орать темноте раздевалки. Не просто плакать – реветь навзрыд. Пронзительно, истерично, захлёбываясь. Я в панике вслепую шарю по сумке, ищу телефон, чтобы включить хотя бы фонарик. Руки трясутся. Уши, какжется, заложило от ора. Нахожу телефон, включаю фонарик. Свет от него даже чуть слепит. Но Мира не успокаивается. Она бьётся в моих руках, кричит: «Яя, страшно!»

Я быстро, наощупь запихиваю вещи в сумку, беру ребенка на руки и вываливаюсь из раздевалки в коридор. Там свет есть. Хм, интересное кино… Прислоняюсь к стене, присаживаюсь на корточки, пытаясь успокоить сестру, глажу по спинке, бормочу что-то. И краем глаза вижу – в дальнем конце коридора скрывается чья-то спина в синей куртке.

Акимов.

Мразь. Тварь. Гнида безмозглая.

Мира понемногу успокаивается, но в раздевалку возвращаться наотрез отказывается. В итоге я одеваю её прямо в коридоре. Вызываю такси до дома. Время ожидания – 10 минут. Мы садимся на лавочку в фойе, я всё ещё трясусь от злости, зато Мира, вроде, уже забылась.

Наблюдаю, как Акимов медленно выходит из-за угла, натягивая куртку и собираясь уходить.

Что-то во мне щёлкает. Ярость, чёрная и кипящая, перевешивает весь страх перед ним. Это уже не про меня. Это про Миру. А за неё я готова убивать.

– Мира, посиди тут секундочку, – прошу я, подводя её к сидящей рядом маме девочки, которая ходит в одну группу с моей сестрой. – Простите, присмотрите, пожалуйста, минутку за ребенком.

Женщина кивает, улыбаясь, а я отхожу недалеко. И иду к парню. Он стоит у расписания занятий, копается в телефоне. Подхожу сзади, встаю на цыпочки, хватаю его за капюшон куртки и резко дёргаю на себя.

– А-аргх! – он охает от неожиданности, чуть не роняет телефон. Оборачивается, глаза лезут на лоб от удивления и понимания того, кто это сделал. – Эй, ты офигела?! Руки убери свои!

Я не отпускаю. Держу так, что на его сдвинутом в сторону капюшоне белеют костяшки моих пальцев.

– У тебя вообще совести нет? – выдыхаю я. Голос дрожит, но не от страха. От ненависти.

Он пытается убрать мою руку, но я вцепилась в него мёртвой хваткой.

– Я сказал, отпусти! Иначе я тебе такое устрою, что…

– Да мне уже плевать, что ты устроишь! – перебиваю я, повышая голос. – Ты что, не понимаешь? Какого чёрта ты выключил свет?!

Он на секунду замирает, обводит меня тяжелым взглядом с головы до ног, а потом на его лице привычно расцветает та самая, гаденькая, самодовольная ухмылка.

– Решил, что шляры любят темноту. Разве нет?

– Придурок! – я толкаю его в грудь свободной рукой. Его глаза сужаются. – У меня трёхлетняя сестра! Она до смерти боится темноты! Она билась в истерике! Ты это слышал?!

Ухмылка Акимова медленно сползает с лица. Остаётся… ничего. Пустота.

– Ты можешь подкладывать мне в карманы хоть медведок, хоть скорпионов! – продолжаю я, тыча ему в грудь пальцем. – Можешь издеваться надо мной как угодно! Можешь свои дебильные сплетни с Викулей плодить! Мне пофиг! Я привыкла. Но если ты тронешь мою сестру… – шиплю и делаю шаг вперёд, заставляя его отступить, – …я тебя сама, своими руками, придушу. Понял?

Он тупо смотрит на меня. Молчит. В его чёрных глазах, обычно едких, читается что-то странное. Не злость, не желание меня унизить. А какая-то… усталая безысходность? И смирение…

Акимов медленно кивает.

Я не понимаю…

Не говоря ни слова осторожно берёт мою руку, сжимающую его капюшон. Его пальцы тёплые и сильные. Не отрывая взгляда от моего лица, очень аккуратно, СЛИШКОМ АККУРАТНО разжимает мои пальцы один за другим. Потом разворачивается и уходит. И все это в абсолютном молчании.

Стою, как идиотка, с трясущимися руками, и смотрю ему вслед. Сердце бьется неистово. Я что только что дала отпор Акимову? Кто я такая и куда делась забитая всеми Ярослава?

Вау, кажется, я не такая уж терпила смиренная…

Когда мы с Мирой выходим на улицу, в приложении приходит уведомление, что такси уже подъезжает. А еще вижу Акимова, который стоит в стороне, у стены комплекса и курит. Пялится в нашу сторону.

Мира снова начинает капризничать. О боже, трёхлетки и их кризисы – это испытание.

– Мира, я не могу взять тебя на руки, – говорю я, показывая на сумку с коньками, рюкзак и пакет. – У меня только две руки, а не десять. Тебе нужно идти ножками.

– Не-е-ет! – заводит она, упираясь.

– Мира, тогда, чтобы освободить мои руки, придётся оставить твои коньки прямо здесь, на крыльце. Они же тебе так нравятся. А какая-нибудь другая девочка их заберет и будет кататься.

В ответ только новая порция рёва.

Я уже вымотана до предела.

– Мира, такси сейчас уедет. Нам придётся ехать на автобусе. И переться еще и до остановки. Пойдём уже в машину, пожалуйста.

– Не хочу-у ножкааамиии!

– А хочешь мы потом зайдём в магазин и я вытяну тебе игрушку из автомата?

Даже это не работает. А обычно на сестру такая уловка действует безотказно. Она упёрлась: «Только на ручках!»

Капец. А такси уже на месте. Наверняка капают деньги за ожидание.

И в этот момент, когда я уже готова тащить Миру за капюшон по снегу, её на руки берёт… Акимов.

Он поправляет на ней капюшон и опускает задравшуюся курточку, смотрит на меня поверх её головы.

– Где такси? – спрашивает он абсолютно обычным, слегка скучающим тоном.

Теперь уже Мира притихла, разглядывая незнакомого ей парня. Мы с ней меняемся ролями, и уже я начинаю истошно орать:

– Отпусти её сейчас же! Не смей трогать!

Акимов даже бровью не ведет.

– Я сказала, поставь мою сестру сейчас же!!!

Он закатывает глаза, одной рукой при этом держа Миру, а вторую выставляет вперед, слово останавливая меня.

– Че ты орёшь, дура, – спокойно говорит мой мучитель. – Ты же сама её пугаешь.

И… чёрт. Он прав. Мира глядит на меня испуганно, губы уже дрожат. Я вообще никогда при ней не кричу. Не могу себе позволить. И не стала бы повышать голос на маленького ребенка. К тому же дома у нас крики по Тамариной части. Так что эта вакансия занята.

– Яя не дура! – вдруг заявляет, надувая щёки, Мира тому, кто держит ее на руках.

Акимов смотрит на неё и… о боги… улыбается. Нормально, по-человечески. Не своей кривой ухмылкой Джокера, которую он обычно дарит мне. Просто обычно и мягко улыбается малышке.

– Какая машина должна подъехать? – все еще спокойный, как удав, повторяет придурок.

По-прежнему пребывая в шоке, машинально называю цвет, марку и номер машины.

– Вон он, – кивает куда-то в сторону Акимов.

И мы идём к такси. Он несёт Миру на руках, я плетусь сзади с ворохом вещей. Сам усаживает её в детское кресло, сам пристёгивает. Потом наклоняется, снова салютует мне двумя пальцами, но на этот раз как-то… беззлобно. Закрывает дверь машины. И уходит.

Я сижу в такси в полнейшем недоумении, глядя в окно на его удаляющуюся фигуру, и не могу понять, что только что произошло. Зато у Миры появляется трехнедельный краш в виде «красивого дяди». Дяде этому, правда, только семнадцать лет. Но в глазах сестренки это очень солидный возраст. Хотя ее короткая одержимость им быстро сходит на нет.

Потом Акимов вообще пропадает почти на три недели и самое странное – перестает мне писать. Никаких «тик-таков». Никаких отсчётов. Вообще ничего. Полная тишина. Такая, что я первое время каждый вечер перепроверяю чат с ним. Мало ли.

Неужели всё? Он отстал? Все так просто? Мне нужно было всего лишь на него наорать? Блин, если бы я знала, что это сработает, еще в восьмом классе бы это сделала.

Хотя… кого я обманываю тоже. Это сейчас я стала закалённее и где-то даже наглее. Тогда бы не смогла…

Но сейчас сработало же! Сработало!

Спойлер от меня из будущего: нет, не совсем..

Весь апрель я жила в относительном спокойствии и дома, и в школе. Но была фантастически занята: готовила и разрисовывала декорации к конкурсу «Мисс Весна». Мы с нашей небольшой группой оформителей сделали невероятную красоту: огромные цветы из папье-маше, деревья с подсветкой, арку, расписанную вручную. Ирина Викторовна даже нашла для нас всероссийский конкурс молодых дизайнеров, победители которого получали путёвку в летний лагерь на Чёрное море и денежный приз. Всего то нужно было отправить фото готовой работы, а потом видео с мероприятия. Выиграть было бы круто. С этой мотивацией мы вкалывали каждый день после уроков до позднего вечера.

За два дня до школьного мероприятия пришли в актовый зал рано утром, чтобы что-то подклеить. И застыли на пороге. Весь наш труд, всё, над чем мы бились месяц, было изуродовано. Кто-то разбрызгал красную краску из баллончика на всё. Больше тридцати декораций! Не осталось вживых ни одной.

КТО-ТО…КТО-ТО!!!

Меня уже мало что могло вывести из равновесия. Я как будто высохла изнутри, покрылась броней, а слёзы не шли, даже когда было больно. Что, кстати, быстро выбешивало Тамару – унижать рыдающую меня, видимо, было гораздо интереснее. Как там говорят? Другие ощущения? Вот, видимо, и здесь такая же история.

Не знаю, что это было – внутренний появляющийся и крепнущий стержень или просто полное принятие судьбы.

Но вот из-за декораций я слезу пустила. От бессилия. От того, что кто-то может так легко, за одну ночь, уничтожить чужой труд. Мы все расплакались – и я, и девочки из нашей группы. Конкурс перенесли в местный ДК, провели без декораций. Для нас же это была личная трагедия.

И снова – никого нельзя было обвинить. Камеры в актовом зале «внезапно» не записывали в ту ночь. Охранник «ничего не слышал и не видел». А мои слова про Акимова Ирина Викторовна уже слушала с сомнением и явным скепсисом. «Ярослава, у тебя, кажется, навязчивая идея. Он был весь вечер на тренировке с командой, тренер подтвердил.» Она думала, у меня просто необъективная неприязнь.

На следующий день я проследила за Акимовым. Впервые. САМА. Он шёл один из школы, курил, уткнувшись в телефон. Я догнала его за поворотом.

– Когда ты уже отстанешь? – выпалила я, перегородив ему дорогу.

Он медленно поднял на меня глаза, сразу отбросив сигарету в сторону. Это он что как долбаный джентльмен не хочет на меня дымить что-ли?!

– Ты же понимаешь, что пострадала не только я! Это была работа многих людей! У тебя вообще уважения к чужому труду нет?!

Он перебивает, противно растягивая слова.

– Напомни-ка мне, что конкретно я там тебе сделал? А то я как-то… запамятовал.

Взбешённая, я ударила его кулаком в грудь. Он даже не пошатнулся. Лось, который уже сильно выше меня и больше раза в два, а то и все три. Просто посмотрел на место удара, потом уже начал сверлить меня потяжелевшим взглядом.

– Издеваешься? – прошипела я.

Он наклонился ко мне. Его лицо оказалось совсем близко.

– Слушай, Соболева, ты борзеешь. Смелая стала?

– Да! – выкрикнула я.

Он засмеялся. Коротко и беззлобно. Посмотрел на меня… почти с гордостью. Мне стало не по себе.

– Уже сколько прошло? Почти два года? – продолжала я, стараясь не отступать. – Тебя из школы не выперли. Из хоккея не погнали, ты вон вообще капитан команды. Живешь прекрасно! Для тебя в жизни ничего не изменилось! Король, блин, местного разлива!

После моих слов его лицо исказила резкая вспышка настоящей ярости.

– Да что ты знаешь о моей жизни? – процедил он сквозь зубы.

– Что тебе от меня нужно? – не отступала я, хотя внутри всё сжалось. – Что нужно сделать, чтобы ты оставил меня в покое?

К нему вернулась эта гаденькая усмешка. Но какая-то излишне наигранная. Он сделал шаг вперед, встал так близко, что у меня перехватило дыхание и я чувствовала исходивший от парня запах сигарет.

– А ты прям на всё готова? – прошептал он. Голос стал ниже, даже каким-то… заигрывающим что-ли.

Положил руку мне на талию, совсем чуть-чуть сжав её. Не больно, но от того, кто именно это сделал, просто стало противно.

Я сдержалась и не отступила, стараясь изо всех чил, чтобы на лице и в теле не дрогнул ни один мускул.

Молчала, задержав дыхание.

Акимов пялился на меня безостановочно, его глаза лихорадочно метались по моего лицу, то и дело останавливаясь на губах. Потом он поднял вторую руку, но тут же ее уронил.

Затем резко переключился, отступил на шаг, будто наваждение закончилось.