КНИГА ПАМЯТИ: Карабах - это Азербайджан!

Он вбил последний гвоздь и отошел.

На столбике висела табличка. Новая. Она блестела на солнце.

Ярко-зеленая.

На ней было написано черными буквами:

ƏRAZİ TƏMİZLƏNİB (Территория Зачищена)

ANAMA

TƏHLÜKƏSİZDİR (Безопасно)

А ниже, помельче: Очищено. Безопасно.

Дедушка Вагиф подошел к табличке. Потрогал ее рукой. Потом снял кепку. И заплакал. Молча. Слезы текли по морщинистым щекам и капали в пыль.

Дядя Фарид обнял его за плечи.

— Все, отец. Можешь идти. Твоя земля теперь чистая.

Рустам смотрел на зеленую табличку. Потом на поле. Оно было то же самое. И совсем другое. Кузнечики стрекотали громче.

Он достал из кармана свой значок с незабудкой. Приложил его к зеленой табличке. Цвет в цвет.

— Дядя Фарид, — сказал он. — А теперь можно?

— Что можно, боец?

— Можно я первый пойду? По чистой земле?

Дядя Фарид присел перед ним на корточки. Посмотрел ему в глаза.

— Нужно, Рустам. Обязательно нужно. Для этого мы и работаем.

И Рустам пошел. Один. Первый. По полю, которое тридцать лет ждало его шагов. Земля была мягкая, теплая. Он шел и боялся дышать.

Он дошел до середины поля и остановился. Обернулся. Дедушка и дядя Фарид махали ему.

И тогда Рустам лег на землю. Раскинул руки. Посмотрел в синее-синее небо. И засмеялся. Громко, на все поле.

Потому что земля была безопасная. Потому что ANAMA сдержала слово.

А вечером дедушка Вагиф достал из сарая старую лопату. И маленький саженец в горшке. Тутовый.

— Пойдем, бала, — сказал он. — Покажу тебе место.

Они пошли на то самое поле. Туда, где теперь стояла зеленая табличка. Дедушка долго ходил, смотрел, примеривался. Потом остановился.

— Здесь, — сказал он. — Тут мы с твоим отцом хотели деревце посадить.

И они посадили дерево. Вдвоем. В чистую землю без плохих железных семян.

Рустам полил саженец водой из бутылки.

— Расти, — сказал он. — Я буду приходить к тебе каждый день.

А зеленая табличка стояла рядом и молча смотрела на них. Она делала свою работу.

Это был конец первой главы. Но начало новой жизни.

Глава 2. Дерево Рустама

Прошло три весны.

Поле за новым поселком больше не называли «минным». Его звали «поле Рустама». Потому что первое дерево там посадил он. Маленький тутовник прижился. Ветки у него были тонкие, как карандаши, но каждый год на них появлялись новые листья — зеленые, как та самая табличка.

Табличка так и стояла. Дожди смыли с нее пыль, солнце выбелило края, но слова «ƏRAZİ TƏMİZLƏNİB. TƏHLÜKƏSİZDİR» остались четкими. Мальчишки из поселка больше не боялись играть рядом. Они гоняли тут мяч, а девчонки рисовали мелками на старом асфальте дорожки.

Рустаму было уже двенадцать. Он вытянулся, голос стал ломаться, как сухая ветка. Бабушка Севиндж теперь ворчала, что чурека на него не напасешься. А дедушка Вагиф стал чаще сидеть на крыльце и смотреть не на поле, а на дорогу, что вела на запад. Туда, где было их старое село Юсифджанлы.

— Бала, — сказал дедушка однажды утром. — Помнишь, дядя Фарид обещал?

Рустам кивнул. Значок с незабудкой он теперь носил не в кармане, а на школьном рюкзаке. Синий кружок стерся по краям, но цветок был все еще виден.

— Сегодня по радио передали, — дедушка понизил голос. — ANAMA начала работать в нашем районе. В Юсифджанлы.

Ложка с кашей замерла у Рустама в руке.

— Правда?!

— Правда. Сказали, что первыми чистят родник и дорогу к кладбищу. Чтобы люди могли пойти к своим.

В тот же день после школы Рустам не пошел домой. Он побежал к конторе ANAMA. Она теперь была и в Агдаме — маленький одноэтажный дом, выкрашенный в белый и синий. Перед ним стояла та самая «Божена», только уже не рычала. Отдыхала.

Рустам заглянул в открытую дверь. Внутри пахло бумагой, кофе и железом. На стене висела огромная карта. Вся Карабахская земля. И она была раскрашена в три цвета. Красный — опасно. Желтый — идет работа. Зеленый — чисто.

Красного было еще много. Но желтых пятен тоже хватало. И одно желтое пятно наползало на точку с надписью «Юсифджанлы».

— Тебе кого, боец? — раздался знакомый голос.

Дядя Фарид. Он постарел за три года. Морщин у глаз стало больше, в волосах появилась седина. Но кепка была та же.

— Дядя Фарид! — Рустам вытянулся. — Дедушка сказал, вы в нашем селе...

— Работаем, — кивнул сапер. Он подошел к карте и ткнул пальцем в желтое пятно. — Вот тут. Третью неделю. Тяжело идет, Рустам. Тридцать лет там никого не было. Земля все помнит. И мины, и растяжки, и «сюрпризы» в домах.

— А наш дом? — вырвалось у Рустама. — Наш виноградник?

Дядя Фарид вздохнул и положил тяжелую руку ему на плечо.

— Не могу обещать, бала. Мы идем от края села. Дом за домом. Дерево за деревом. Сначала — чтобы люди могли безопасно пройти. Потом — чтобы жить. Твоего дома мы еще не достигли.

Он помолчал и добавил тише:

— Нашли мы ваш тутовник. Старый. У колодца. Он жив. Только весь в осколках. Но жив.

У Рустама защемило в груди. Он представил то дерево с фотографии. Отец молодой, держит его, годовалого, на руках. А за ними — огромное дерево, и дедушка в кепке.

— Можно... можно мне с вами? — попросил Рустам. — Я буду помогать. Воду носить. Или флажки.

Дядя Фарид покачал головой. Не зло, но твердо.

— Нельзя, Рустам. Ты помнишь правило номер один?

— Не трогать... — прошептал Рустам.

— А правило номер два?

— Замереть. И звать взрослых.

— Вот ты и зови. А наша работа — чтобы ты в школу ходил. И в футбол играл. Договорились?

Рустам кивнул, хотя в горле стоял ком.

— Но ты можешь помочь по-другому, — вдруг сказал дядя Фарид. Он подошел к столу и достал стопку тонких книжек. На обложке — тот же череп с треугольником, но перечеркнутый зеленой линией. — Мы идем в села, которые уже очистили. Учим детей, как раньше вас учили. Людей не хватает. Возьмешь?

— Что это?

— Памятки. «Правила безопасного поведения». Раздашь в школе. Расскажешь малышам про 805. Станешь нашим помощником. Согласен?

Глаза у Рустама вспыхнули.

— Согласен!

С того дня у Рустама появилось дело. После уроков он ходил в младшие классы. Важный, с синим значком на груди. Доставал плакат с минами-«шайбами» и «прыгающими» минами.

— Это не игрушка! — говорил он первоклашкам басом, как дядя Фарид. — Увидел — замри! Зови Лейлу-муэллиме! Звони 805!

Малыши слушали его, открыв рты. Особенно когда он рассказывал про «Божену» и собак-саперов. Кямран, его шумный одноклассник, стал его главным помощником. Он носил стопку памяток.

А дедушка Вагиф каждый вечер спрашивал:

— Ну что там, в Юсифджанлы?

Рустам бегал в контору ANAMA. Дядя Фарид показывал ему на карте. Желтое пятно медленно, очень медленно, ело красное.

— Дорогу к кладбищу открыли, — говорил дядя Фарид. — Поставили зеленую табличку. Вчера бабки ходили, плакали. Благодарили.

— А наша улица? — спрашивал Рустам.

— Скоро. Месяц-два. Там «сюрпризов» много в домах. Осторожно идем.

Месяц тянулся, как год. Наступило лето. Жара в Агдаме стояла такая, что асфальт плавился. И вот в один такой день, когда даже кузнечики молчали от зноя, в дверь их дома постучали.

На пороге стоял дядя Фарид. Пыльный, уставший. В руках он держал что-то, завернутое в старую газету.

— Вагиф-киши, — сказал он дедушке. — Принимай работу.

Дедушка встал. Руки у него задрожали.

— Неужели?..

— Вашу улицу закончили вчера, — дядя Фарид улыбнулся. Улыбка у него была усталая, но светлая. — Проверили каждый камень. Каждый подвал. Поставили табличку. Зеленую.

Он протянул дедушке сверток.

Дедушка развернул газету. На ладонях у него лежал ржавый, погнутый кусок металла. Крышка от старого чайника.

— Это... — голос у дедушки сел.

— Это лежало у вас на крыльце, — сказал дядя Фарид. — Под ней была «сюрприз». Маленькая, но подлая. Больше ее нет. Дом ваш чист, Вагиф-киши. И сад. И виноградник... то, что от него осталось.

Бабушка Севиндж закрыла лицо руками и зарыдала. Но это были не те слезы, что раньше. Другие.

А Рустам смотрел на ржавую крышку. Вот она. «Железное семя». Холодное и мертвое. Оно тридцать лет ждало их в родном доме.

— А тутовник? — прошептал Рустам. — Старый тутовник?

Дядя Фарид посмотрел на него и кивнул.

— Стоит. Мы его огородили лентой, пока работали. Осколки из него вытащили. Будет жить. Он крепкий. Как ваш народ.

В тот же день они поехали. Не на автобусе. Дядя Фарид повез их на белом пикапе ANAMA. Дорога была новая, гладкая. По бокам — поля. Чистые. Зеленые. И через каждые сто метров — зеленые таблички. «ƏRAZİ TƏMİZLƏNİB».

Сердце у Рустама колотилось. Вот поворот. Вот сгоревшая заправка. Вот мост... новый.

И вот оно. Село Юсифджанлы.

Точнее, то, что от него осталось. Разбитые дома без крыш. Заросшие сады. Тишина.

Но на въезде, у старого родника, стояла она. Ярко-зеленая табличка. И возле нее — несколько стариков. Они пили воду из родника и молчали.

Машина остановилась у развалин. Дедушка Вагиф медленно вышел. Он сделал шаг. Другой. Упал на колени и взял в руки горсть земли. Понюхал ее. И прижался к ней лбом.

Рустам подошел к своему тутовнику. Он был огромный, обгоревший с одного бока. В коре — черные дыры от осколков. Но наверху, на самых тонких ветках, зеленели листья. И несколько белых ягод-тутовок.

Рустам сорвал одну. Положил в рот. Сладкая. С привкусом дыма и железа. С привкусом дома.

Дядя Фарид стоял поодаль и не мешал. Он просто смотрел. Потом достал из кармана телефон и сфотографировал дедушку Вагифа, который сидел на земле своего сада. И Рустама под тутовником.

— Для отчета, — сказал он. — Начальство любит такие фото. «Ради чего мы работаем».

Вечером они вернулись в Агдам. Дедушка всю дорогу молчал. А дома он достал из шкафа старую, потрепанную тетрадь.

— Что это, деда? — спросил Рустам.

— План, — ответил дедушка. Его глаза блестели. — План нашего сада. Где что росло. Я тридцать лет его в уме чертил. Каждую ночь.

Он развернул тетрадь. Там был нарисован сад. Виноградник. Грядки. И крестиком помечен колодец. И тутовник.

— Будем восстанавливать, бала? — дедушка посмотрел на Рустама.

— Будем, деда, — ответил Рустам. — Только сначала...

Он побежал на свое «поле Рустама». К своему молодому тутовнику, который он посадил три года назад. Дерево уже было ему по плечо.

Рустам осторожно отломил от него небольшую ветку. С почками. Завернул во влажную тряпку.

— Возьмем его с собой, — сказал он дедушке. — Посадим рядом со старым. Пусть молодой помогает старому. Как ANAMA помогает нам.

Дедушка Вагиф обнял его. Крепко-крепко.

А на следующий день они снова поехали в Юсифджанлы. С лопатами. С саженцами. С водой.

И с надеждой.

Зеленая табличка на въезде в село молча смотрела им вслед. Она сделала свою работу. Теперь начиналась их.