На ночном перевале. Эссе, проза, драма

Она снова высунула голову и сказала: «Дурак», но рыбник уже повернулся к бабушке.

— Дурак! — она выскочила наружу.

— С ставридкой как, откажетесь? Заодно может, кальмара? Откажетесь?

Ёсико пристально смотрела на лицо мальчишки, который, говоря это, попеременно смотрел то на ставридку, то на бабушку. Она думала: почему этот мальчишка с таким серьёзным лицом и тот, что только что сказал «замуж», — один и тот же человек?

Когда бабушка ушла на кухню, он взвалил на плечо коромысло, сказал: «Спасибо, будьте здоровы», и, размахивая красной рукой, пошёл в сторону того прохода, где только что пряталась Ёсико. Прежде чем скрыться из виду, он на мгновение обернулся и, поддразнивая, громко сказал: «Барышня, прощайте!»

Ёсико всё это внимательно наблюдала за ним.

Когда мальчишка скрылся из виду, она носком правой ноги в гэта резко развернулась и затем запела песенку. Глядя в небо, двигала руками и пальцами.

— Ёсико, иди заниматься.

Из дома послышался хриплый голос бабушки.

— Да-а.

Когда она пришла в комнату, бабушка даже не взглянула на неё и у стены складывала её хакама.

Это была комната Ёсико и бабушки. Ночью они обе спали вместе на одной постели в этом помещении.

Маленький стол стоял у столба на стороне, выходящей в сад. Небо вдруг стало заволакивать тучами.

Прямо перед ней, у подножия старого большого дерева хурмы, посаженного близко к глинобитному забору, муравьи суетливо трудились. Она пристально смотрела на них.

— Ха-та, та-ко, ко-ма, ха-то… (чтение по фуригане иероглифов из учебника: Флаг, воздушный змей, лошадка, сердце — прим. ред) Дойдя до этого места, она подумала: где же теперь тот муравей, что только что отделился от колонны и шёл отдельно, — и посмотрела на основание дерева хурмы. Но уже невозможно было понять, где какой муравей.

— Ко-тори, тамаго, ха-кама, ха-ори…» (птичка, яйцо, хакама, хаори — прим. ред)

— А-мэ, каса, ка-ракаса, асахи… мацу, цуру, сикано… цуно, усино цу-но. (дождь, зонт, бумажный зонт, восход солнца… сосна, журавль, олений… рог, бычий рог — прим. ред) И она перелистала страницы, чтобы посмотреть, до какого места уже дошла. Затем пальцем отмерила страницы от первой до изученной.

— Бабушка, я уже столько выучила!

— А-а, как хорошо запоминаешь.

— Я всё помню. Нас то ури, моносаси то хасами, кагами га аримасу, икэ ни фунэ… (… Линейка и ножницы, есть зеркало, в пруду лодка… — прим. ред) Она быстро прочла это, но тут запыхалась. «А… а», — вдыхая воздух, она посмотрела на бабушку и улыбнулась.

— Надо читать медленнее и чётче.

— Но учительница читает быстро…

Бабушка улыбнулась.

Крупные капли дождя закапали: кап, кап. Бабушка тут же встала и вышла в сад, чтобы убрать вяленую рыбу.

Бабушка никак не могла справиться с этой тяжёлой бамбуковой палкой для сушки рыбы, перекинутой между деревом хурмы и забором. Хмуря и разглаживая морщины между бровями, она смотрела то на один, то на другой конец палки.

— Если не сделать быстрее, моё нижнее кимоно промокнет, бабушка!

— Ладно, ладно, ничего.

Тут её сводный брат с грохотом спустился с второго этажа и, выйдя на веранду по пути в уборную, увидел стоящую там тарелку для кошачьей еды. Он с сердитым видом посмотрел на бабушку и пнул тарелку в сад.

«Опять!» — сказала бабушка, тоже сделав сердитое лицо и уставившись на брата. Тот не обратил внимания на её сердитое лицо, зашёл в уборную и плотно захлопнул дверь.

Бабушка и брат поссорились вчера вечером из-за жены брата, но Ёсико не понимала, в чём была причина.

Откинутая тарелка лежала на земле в саду и постепенно намокала под дождём. Ёсико, беспокоясь, что брат ещё в уборной, почему-то не могла смотреть на это спокойно. С кухни доносилось, как бабушка что-то громко делает и то и дело бормочет.

Отец Ёсико умер, когда ей было пять лет. Год спустя исчезла мать, но она не знала, куда та ушла. После двенадцати лет брака у отца и матери не было детей. Поэтому они усыновили того самого брата, который ссорился с бабушкой с прошлого вечера.

«Ба-бушка…» — позвала Ёсико в сторону бабушки, находившейся за раздвижной дверью кухни.

«Чего тебе?» — коротко ответила бабушка. Ёсико не знала, что сказать дальше. Тут брат вышел из уборной, прошёл мимо Ёсико и с грохотом поднялся по лестнице.

— Я хочу есть…

Когда брат проходил мимо, Ёсико почувствовала, как под её сложенными ногами прогнулись татами, и ей стало грустно.

— Слышишь, бабушка, я хочу есть…

— Сейчас приготовлю обед, а ты занимайся.

— Фу-нэ ни хо, хобасира ни ха-та, кохи га имасу, хиго хи мо имасу…» (на лодке парус, на мачте флаг, здесь вёсла, здесь тоже вёсла — прим. ред)

Начался ливень. Ствол хурмы тоже быстро промок. И вот одна жаба, подрагивая, выползла, неизвестно когда, на середину сада.

«Ах! Как хорошо!» — взвизгнув, она выбежала на веранду. Капли дождя падали и снова подскакивали с крыш домов. Кирпичный дом в одном тё (≈109 м) отсюда, словно плывущий красный карп, виднелся расплывчато-охристым. Откуда-то шла служанка, подобрав подол и глядя себе под ноги.

— Бабушка, бабушка, посмотри-ка!

Бабушка в тёмной кухне что-то громко делала и, похоже, ничего не слышала.

— …Иди посмотри! Как сильно льёт!

Кошачья тарелка за короткое время была чисто вымыта дождём и стала совершенно белой.

Ёсико повернулась к столу: в доме было темно, и на столе расплывчато проступала картинка, на которой были изображены карпы в пруду и лодка, а на берегу двое мальчиков. Ноги мальчиков были скрыты травой или чем-то ещё. Увидев это, она слегка нахмурилась.

— Бабушка, а где киска?

— Здесь.

Ёсико побежала на кухню. Ухватившись правой рукой за раздвижную дверь и приподняв левую ногу, она как бы повернулась всем телом и уставилась на бабушку, которая в керамической ступке растирала вместе кунжут и мисо.