Погоня за судьбой. Часть I. Удар

Словно почувствовав на себе взгляд моих широко распахнутых глаз, они разом обернулись. Борис Иванович аккуратно взял Марию Семёновну под локоток и повёл куда-то в сторону, их тихий разговор растворился в общем гаме. Услышанное накрепко засело у меня в голове.

В подтверждение смутного чувства тревоги, что разгоралось в груди, за окном на боковую стену школы с треском повалилось сломавшееся дерево. В разные стороны полетели ветки, а по асфальту зазвенели осколки разбитого окна на втором этаже. Тут же образовался сквозняк и с гулом понёсся через всё здание к открытым дверям. Былая организованность испарилась, и оставшиеся в холле ученики, подгоняемые ветром, заторопились наружу, расталкивая друг друга. Из-за голов одноклассников я слышала голос директора:

— Спокойно, не спешим, все успеют выйти! Не напирай, Кондратьев! Не напирай, пропусти одноклассницу!..

Наш класс выходил последним. Я как заворожённая смотрела наружу, где за металлической оградой возле будки охранника порывы ветра обрывали ветви белолиповой рощи и беспощадно трепали стриженый кустарник. Я словно кожей чувствовала треск древесины, было страшно выходить наружу. В голове роились вопросы. Куда нас повезут? И как же там мама с папой? А Юра? Я снова взглянула на мобильный телефон – связи не было. Знают ли они, что происходит?

Меня уже начинала бить нервная дрожь, когда я почувствовала, как кто-то схватил меня за локоть. Я обернулась и увидела рыжее лицо Руперта. С деланной беззаботностью в голосе он сказал:

— Лиз, всё будет пучком, я тебе точно говорю! Это же просто ураган! Я помню, мне лет десять было, я тогда жил на берегу Унакойды. Вот почти такой же шторм разыгрался! — В голосе его слышалось восхищение, словно он предвкушал поездку на каком-то аттракционе. — Тогда аж крышу с дома сорвало! Папа неделю возился, разгребая завалы во дворе! Вот это была настоящая стихия! А это разве шторм? Так, лёгкий ветерок. Переживём!..

Мы с Рупертом выбрались из школы последними, и тут же когтистыми лапами меня схватил леденящий колючий вихрь. Острая холодная крупа хлёстко била по лицу. Щурясь на ветру, из клубов поднимаемой пыли навстречу показался Родион – водитель нашего автобуса. Помог нам добраться до раздвижных дверей и втолкнул внутрь. Двигатель уже работал, урча и всхрапывая, а мы пробрались между рядами и заняли места на возвышении в хвосте автобуса.

В воздухе стоял галдёж, а машина раскачивалась от порывов ветра, будто аттракцион. За стеклом отчаливали первые автобусы и исчезали во мгле, теряя очертания, будто корабли в шторме. В дверях показалась Мария Семёновна, заняла свободное место, а следом внутрь вскочил взъерошенный Родион. Сорванную с его головы кепку ураганный ветер уже швырял где-то по двору.

— Ну, стартуем! — скомандовал шофёр, плюхнулся на водительское сиденье и включил передачу.

Тронулись. Я обернулась, провожая взглядом двухэтажное здание родной школы. Сердце подсказывало, что мне уже не суждено сюда вернуться, и через минуту занесённый оборванными ветками двор остался позади, скрылся в вихре растревоженных листьев. Автобус в составе колонны вырулил на шоссе – движение было предусмотрительно перекрыто красно-голубыми полицейскими автомобилями, – и наша процессия под ударами шквального ветра в сопровождении дорожной полиции направилась в сторону районного центра. На дорожном указателе значилось: «Симерия, 20 км» …

* * *

Родион крутил верньер радиоприёмника, пытаясь поймать хоть какую-нибудь трансляцию, но кроме шипения помех из динамика ничего слышно не было. В сердцах сплюнув, водитель бросил эту затею и сосредоточился на дороге.

За окошком неторопливо плыли поля, которые хмурое тёмно-серое небо уже обильно посыпа͐ло мелким снежком. Безжалостный ветер горстями с размаху швырял его в стекло, пытаясь ворваться сюда, в автобус. Ощутимо похолодало, меня знобило, и это было неудивительно – температура градусов с двадцати за считанный час опустилась ниже нуля, на что явно не была рассчитана наша школьная форма.

Водитель включил печку, и теперь она жужжала откуда-то из-под сидений, приятно согревая ноги. Тёплый воздух поднимался вверх, поэтому стекло запотевало, и приходилось раз в несколько секунд протирать его ладонью – я боялась оторвать взгляд от гнущихся кустов и постепенно белеющих пашень, будто от меня что-то зависело.

Позади нашей колонны выстроилась длинная, насколько хватало глаз, очередь из автомобилей. Обогнать нас никто не пытался – только один раз несколько больших чёрных машин также в сопровождении полиции с включёнными мигалками пронеслись вперёд по встречной полосе. Встречное же движение отсутствовало напрочь.

Через какое-то время мы въехали в черту города, и колонна ощутимо замедлилась. Снаружи, сквозь круговерть проступали силуэты многоэтажных домов.

Симерия. Районный центр, куда мы с классом стабильно ездим раз в квартал. Здесь всегда было солнечно и пыльно, а воздух пах нагретым асфальтом, но теперь город было не узнать – словно кто-то сунул его в морозильник и накрыл сверху серым одеялом.

Почти во всех окнах горел свет – на улице было уже темно, хотя время едва перевалило через три часа дня. Люди на присыпанном снегом тротуаре были одеты кто во что горазд – осенние куртки, свитера, а то и просто рубашки в несколько слоёв. Никто не ждал такого холода. Здесь вообще не бывало холодов – даже зимой температура редко опускалась ниже нуля. Наш климат был застывшей в совершенстве мелодией – ось Кенгено, в отличие от земной, не знала наклона…

Некоторые люди были налегке, другие тащили за собой по наметённым сугробам сумки с поклажей – ручные и на колёсиках, – и все они были застигнуты стихией врасплох…

Неожиданно печка затихла, и шофёр раздосадованно буркнул:

— Ну отлично, теперь ещё и печка накрылась! Осталось только тут заглохнуть для полного счастья…

Я повернулась к сидящему рядом Руперту:

— Рупи, я мельком слышала разговор Семёновны с Борис-Иванычем. Он сказал, что у нас остались считанные часы, поэтому нас нужно было скорее увозить из школы. Ты же видишь, что это бегство, правда? — Я выглянула в окно, где ветер гонял над тротуаром снежное коловращение. — Меня всё это до жути пугает. Телефоны не работают. Все едут в одну сторону, а в обратную – никого. Это натуральное бегство.

— Бегство? Но куда? — Брови на хмуром конопатом лице сошлись над переносицей.

— Не куда, Рупи, а откуда… С планеты. В Симерии ведь аэропорт и космопорт. Вот все туда и едут.

— Мне кажется, ты права. От чего бы нас ни спасали, это должно быть очень серьёзно… Бррр… — Руперт поёжился. — Холодно-то как… Смотри-ка, стекло потихоньку инеем покрывается. Вот, Лиза, возьми. — С этими словами он расстегнул рюкзак, достал оттуда свитер и протянул мне. — Мама всё время боится, что я опять простужусь, поэтому заставляет меня таскать его с собой. Мне-то хоть бы что, а тебе он точно пригодится.

— Спасибо, Рупи. Твой свитер очень кстати, у меня уже пальцы замерзают…

Я натянула на себя мягкий пуловер и спрятала ладони в шерстяные рукава. Холод забирался под одежду, под кожу, в самые кости, и мне казалось, что этот холод останется со мной навсегда. Что он поселится в кончиках пальцев и больше никогда не уйдёт.

«Это временно», — думала я. — «Согреюсь – и пройдёт…»

Рупи тем временем с придыханием пробормотал:

— А может, нас отвезут на Землю? Было бы здорово!

— Я не хочу на Землю. Я хочу домой, к родителям, — сказала я и выглянула в окно. Словно черепаха, наш автобус медленно и уныло полз через утопающий в сугробах город. Спереди вдруг раздался возбуждённый юношеский вскрик:

— Родион Палыч, радио! Сделайте погромче!

Через помехи доносились обрывки мужского голоса, который с явным трудом сохранял профессиональную выдержку. Голос вещал:

… — поглощает свет и глушит все типы электронных сигналов. Сотовая связь не … … … объявлена всеобщая эвакуация. Воздушные войска мобилизованы и в данный момент предпринимают все возможные усилия, чтобы … … … отстоит от планеты на тысячу двести пятьдесят … … … рекомендовано выбирать южные маршруты…

В автобусе воцарилась звенящая тишина – говорил лишь радиоприёмник. Вскоре передача оборвалась и началась заново – кто-то поставил в эфир запись на повторе. Из трансляции следовало: массивная чёрная сфера нависла над северным полюсом Кенгено и неким образом стремительно разрушала атмосферу планеты, вызывая стремительное похолодание. Было в этой трансляции что-то про военных, которые вот-вот дадут отпор неопознанному объекту, про то, что именно сейчас важно избегать паники, но я уже не слушала.

Мой мир умирал. Рай с его тремя суперконтинентами и неглубокими, живыми океанами был идеальным кандидатом для колонизации – азотно-кислородная атмосфера, мощное магнитное поле и полное отсутствие ураганов. Я вспомнила урок географии. О том, как далеко отсюда тектонические разломы, как циклоны гаснут ещё на побережье, и о том, как Кенгено называли самым безопасным местом во Вселенной. Идеальный кандидат… пока эта штука не появилась…

Стало вдруг нехорошо, замутило и закружилась голова – возникшая в воображении картинка лишала остатков сил. Я чувствовала себя загнанной в ловушку, из которой нет выхода…

Внезапно откуда-то извне раздался приглушённый удар, а следом – громкий хлопок. Наш автобус резко остановился, и меня кинуло вперёд, в сиденья предпоследнего ряда. Ярким сполохом оранжевое зарево осветило улицу, и спереди загремел могучий трехэтажный мат Родиона Павловича.

— Вот это авария! Смотрите, как полыхнуло! — крикнул кто-то спереди.

Сквозь заиндевевшее лобовое стекло я видела, как на перекрёстке, метрах в ста впереди, полыхает бензовоз, протараненный грузовиком. Языки пламени вместе с горящим топливом разливались по округе, отрезая путь вперёд. Встречная полоса уже была перекрыта полицейской машиной, а рядом с огромным гудящим костром суетились чёрные силуэты.

— Детки, пристегните ремни! — зычно скомандовал Родион. — Срежем околицами, тут недалеко…

Никаких ремней, конечно же, не было, поэтому я просто вцепилась в переднее сиденье. Автобус качнулся и с пронзительным жужжанием коробки передач стал сдавать назад прямо по тротуару, протяжным гудком распугивая редких пешеходов. Как заправский автогонщик, водитель оттормозился с визгом, а потом резко свернул в переулок. За покрытыми инеем окнами замелькали заборы, помойки и припорошенные снегом легковушки. Автобус прыгал на неровностях, пробирался какими-то неведомыми волчьими тропами, из щелей задувал морозный воздух, а Родион молча и сосредоточенно крутил руль.

Он был самым пожилым из школьных шофёров – и самым опытным. Ездил строго по правилам и был безжалостен к лихачам, во весь голос распекая подрезающих его неторопливую машину злобным многоэтажным матом. И каждый раз краснел, словно вишня, когда вспоминал, что его матюги слышал полный автобус детей…

Вскоре за лобовым стеклом снова показалось шоссе, мы вынырнули с подъездной дороги и уткнулись в намертво застывшую пробку – почти у самого космопорта. Вдалеке виднелся терминал и взлётная полоса, а сбоку сквозь снежную пургу с трудом можно было различить подсвеченные пламенем дюз силуэты космолётов, что один за другим отделялись от площадки и уходили вверх, в низкий облачный покров.

Над проходом, между сиденьями всплывали облачка пара от горячего дыхания. Кто-то из учеников зашёлся в тяжёлом простуженном кашле. Родион вдавил клаксон, автобус заревел раненым зверем, но ни одна машина даже не сдвинулась с места – было просто некуда. Родион грохнул кулаком по козырьку и процедил:

— Правила, предписания… Да кому, к чёрту, нужны эти правила?! А ну, посторонись!

Автобус пополз вперёд, с хрустом протискиваясь в промежуток между машинами. Справа о борт тяжёлой машины пронзительно заскрежетал металл. Поворот руля – и наш автобус на встречной полосе. Ещё один поворот, душевный матерок Родиона – и мы уже несёмся вдоль ограды по ухабам занесённой снегом просёлочной дороги прочь от шоссе, ведущего к главному терминалу. Стуча зубами от холода, я благодарила небеса за то, что нас вёз именно Родион. Я точно знала – с ним у нас всё будет хорошо. «Пучком», как любил выражаться Руперт.

Спустя две минуты мы упёрлись в небольшой затор возле служебного въезда территорию космопорта. Здесь, напротив закрытых ворот сгрудились несколько машин. Охрану мороз загнал внутрь небольшого КПП у ворот, но при приближении автобуса из будки вышел человек в летней форме – одна куртка поверх другой, – замахал руками и направился к автобусу. Родион выбрался наружу и долго махал руками, тыкая то в автобус, то в ворота. Спустя пару минут он вернулся, трухнул в водительское кресло, обернулся к Марии Семёновне и пробормотал:

— Хрена с два. Не пускают никого до особого распоряжения. Сказали – если мы не хотим ждать, можем попытать счастья в главном терминале. Очень смешная шутка, я оценил…

— Родион Павлович, я уже ног не чувствую, — простонала учительница. — Может, нам и правда стоит поехать к главному входу?

— Маша, ты посмотри во-о-он туда, — он ткнул пальцем вперед, за ограду. — Самолётов нет – все уже улетели. А космолёты улетают прямо сейчас. И когда они улетят, мы с тобой, Мария Семёновна, останемся здесь замерзать. — Родион постучал по дисплею наружного термометра. — Минус сорок четыре… Меня такой исход не устраивает. А тебя, Маша? Тоже нет? То-то же. Давай-ка, цепляйся покрепче. Ждать не будем – действуем. Дети, держитесь, мы идем на таран!

Родион сдал назад, хрустнул передачей и ударил по газам. Меня вжало в сиденье, сквозь рёв двигателя грохотнул металл, автобус тряхнуло, и громоздкая машина помчалась по территории лётного поля, набирая скорость и разметая в стороны снежные наносы. Легковушки, почуяв свободу, хлынули следом за нами, а охранники выскочили из КПП, будто надеялись на что-то повлиять.

Впереди – почти ничего не видать. Здание терминала было скрыто плотной снежной завесой. Автобус натужно ревел двигателем, зарываясь в снег, и в какой-то момент мы просто остановились. Родион чертыхнулся и попытался сдать назад, но машина не сдвинулась с места. После нескольких бесплодных попыток сдвинуть машину с места Родион Павлович крикнул с неуместным задором:

— Хорошо сидим! Не думал я, что когда-нибудь посажу эту птицу на брюхо!

— М-может, т-толкнём? — дрожащими от холода губами предложил один из мальчишек спереди.

— Куда толкнём, малой? — воскликнул Родион, всплеснув руками. — Тут вон снега уже по бампер! Можем попробовать дойти, визуально так до площадки метров триста… Но, чёрт подери, отсюда уже ничего не видно, и если идти – то только наощупь, да по сугробам… Ну, ребятки, совершим марш-бросок по снежку?

Молчание было ему ответом. Родион крякнул, снял потёртый пиджак и накинул его на плечи Марии Семёновне, оставшись в клетчатой рубашке. Нажал кнопку открытия дверей. Схваченный изморозью механизм со скрипом поддался, впуская внутрь обжигающий ветер и казавшийся совсем близким басовитый рокот ракетных двигателей.

Шофёр спрыгнул в снег, погрузившись по колено, и принялся помогать выходящим школьникам. Я выбралась предпоследней, за мной в мороз выпрыгнул Рупи. От холодного пронзающего насквозь ветра руки и ноги почти моментально отнялись, а Родион прокричал:

— Ребята, давайте на звук, я сразу за вами!

Как во сне, я пробиралась через сугробы, держа Руперта за руку. Кажется, тело отключило восприятие окружающей действительности, и из внешних раздражителей остались только этот мерный гул и холодная ладонь друга – ледяная, как всё вокруг. Руки и ноги двигались сами собой, в лицо бил снег, намерзая ледяными катышками на ресницах, и не осталось ничего – только тупое и упрямое желание дойти куда-нибудь. Идти вперёд, двигаться, пока есть силы, сбежать, улететь, выбраться в тепло – куда угодно из этого сковывающего мороза. В бушующей снежной пурге тёмные силуэты идущих впереди одноклассников один за другим таяли, словно сахар в воде.

Гул усиливался. Белые жгучие вихри клубились вокруг, но я продолжала упорно шагать вперёд. Внезапно снежную пелену разорвала ослепительная вспышка, что-то затрещало почти над самым ухом. Глотком свежего воздуха меня обдала волна жара, окутала, будто тёплым махровым пледом – короткий, обманчивый миг лета посреди ледяного ада… Его, Руперта, пальцы ещё сжимали мои – или это мои сжимали его? – а потом… я разжала ладонь.

А затем свет стал уходить вверх, унося с собой оглушающий треск, стремительно забирая тепло и оставляя лишь колючие стальные иглы, впивавшиеся в кожу – везде и сразу.

«Рупи, ты где?» — мысль была вялой, притуплённой, будто чужая. Я не могла заставить себя оглянуться. Вокруг, в снежной круговерти, мелькали тени – кажется, кто-то шёл, а кто-то, похоже, уже лежал, тут же стираемый новым порывом ветра.

Спустя бесконечность, отчаянно щуря вымерзшие глаза, я оглянулась по сторонам. Никого и ничего не было видно – Руперт тоже исчез, и остался лишь вой метели. Я была с ним один на один. Тут же заявило о себе онемевшее от холода тело, промерзая всё глубже, до самых внутренних органов, а в голове завертелся круговорот обрывочных мыслей:

«Последний корабль улетел… Как же там Рупи без своего свитера… Где сейчас мама с папой… Я потерялась в пурге… Меня не найдут… Я тут замёрзну… Насмерть… Остаться? Сесть в сугроб и ждать? Или идти?.. Надо идти… Если уж умирать, то… в движении…»

Я на автомате тащила себя через сугробы в ту сторону, откуда только что с треском взлетел пассажирский звездолёт. Снега стало меньше – наверное, разметало при взлёте.

Я пересекла площадку и, преодолев ещё добрую сотню метров сугробов, упёрлась в закрытые грузовые ворота. Второй этаж терминала нависал надо мной тенью, и здесь, в закутке у стены, ветер был тише.

Измотанная, я уже слишком устала, чтобы двигаться. Забилась в самый уголок, села и обхватила колени руками. На щеках намерзали ледяные дорожки от слёз. Холодно уже не было. Только покой и последняя, застывшая мысль: «Вот и всё».

Время застыло. Я неумолимо погружалась в сон, но на самой границе сновидения что-то произошло – я внезапно почувствовала прикосновение. Подняв голову, с трудом разлепила глаза и узрела тёмный размытый силуэт. Раздался скрежещущий голос, будто острый бумажный лист резал кожу:

— Не смей мне тут засыпать! Вставай, быстро! А ну, подъём! Ох, совсем уже расслабилась, я смотрю. Ну-ка…

Невидимая сила подняла меня вверх. Я не сопротивлялась – всё происходящее казалось страшным сном, из которого я вот-вот проснусь. Мой последний сон.

Я плыла в белом снежном пространстве, а тело легонько покалывали триллионы крошечных иголок – одновременно и абсолютно везде. Неожиданно снег исчез, и почти сразу сквозь закрытые веки в глаза ударил обжигающий свет. Спустя какие-то мгновения я лежала на твёрдой поверхности. Вместе с покалыванием подступала боль. Медленная и робкая, она постепенно усиливалась, а иголки погружались в тело всё глубже и чаще.

Тем временем странно искажённый голос по-стариковски хлопотал:

— Ох, дорогая моя, как же я раньше-то тебя не заметил… Вот же древняя железяка… Послушай-ка сюда… Слышишь? Я тебе сделаю укольчик, и больно совсем не будет… Но иного выхода нет – мне придётся удалить отмирающие ткани… Надюша, заводи стартовые, мы уходим отсюда!

Сразу отовсюду грянул механический женский голос:

— Есть зажигание. Включаю подъёмные двигатели… Температура за бортом: минус шестьдесят три градуса по Цельсию. Прогноз на дальнейшее снижение. Влажность воздуха: девяносто пять процентов.

Звонко хлопнуло, и помещение наполнилось нарастающим гулом. Вместе с болью в теле постепенно возвращалось сознание, и я смогла открыть глаза – тёмная нечеловеческая фигура возвышалась сверху, заслоняя свет.

— Отмирающие ткани… — пробормотала я. — Какие ещё ткани?

— Как тебя зовут, девочка? — скрежетнул голос.

— Лиза… Где я? Что происходит? Кто вы?

— Я – дядя Ваня, а это наш с тобой корабль. И сейчас мы покидаем эту несчастную планету. — Из модулятора словно бы раздался тяжёлый вздох. — Боюсь тебя огорчить, Лиза, но тебе придётся попрощаться с ладошками и ступнями. У меня тут нет возможности их спасти, а к тому времени, как мы доберёмся до ближайшей больницы, ты погибнешь от некроза тканей. Но ты не переживай, мы обязательно что-нибудь придумаем!

Будто бы демонстрируя, что он может придумать, силуэт дяди Вани, словно паук, ощетинился полудюжиной манипуляторов. Жужжа приводами, они сгибались и разгибались многочисленными механическими суставами. Захваты, клещи, циркулярная пила, шприц, штыри, с треском выдавшие электрическую дугу…

Зрелище чудовищного механического паука добило меня окончательно, остатки сил улетучились с порывистым выдохом, и я провалилась во тьму. Где-то там, в этой тьме уже ждали они – те, кто будет приходить ко мне каждую ночь все последующие годы…

Глава III. Зелёное море

… Порой память – это старый шрам с застрявшим под ним осколком. Стоит дотронуться – и боль вспыхивает с новой силой. Перед глазами ещё стояло конопатое лицо добряка Рупи, в голове гуляло эхо его идиотской шутки про «каникулы на Земле, где даже гравитация мягче». Я вновь почти чувствовала, как пальцы немеют от холода, разжимаются… и целая жизнь исчезает в снежном аду у взлётной полосы, будто её стёрли ластиком.

«Быть может, он остался бы жив, если бы я держала до последнего?.. Глупый, детский вопрос, на который взрослые знают ответ. Выживают не те, кто держит. Выживают те, кто вовремя отпускает и не оглядывается. Он умер потому, что держал меня. А я выжила – потому что отпустила. Я научилась».

— Помню взлётную полосу, последний корабль, а дальше – темнота, — бросила я, чувствуя, как пепел воспоминаний оседает на языке.

Про «Виатор», про старика и чудесное спасение – молчок. Пусть эта нить остаётся в темноте, невидимая для посторонних. Инспектор Николс замер не мигая, будто я – экран, на котором внезапно пропал сигнал. Потом встрепенулся и сообщил:

— Кстати, мой дядя Фред, который там остался… Однажды он вынес из пожара семерых человек! Просто шёл мимо. И пока не спас всех, не успокоился. Пожарные опоздали на вызов, а он сел через дорогу, на бордюр, да так и сидел, глядя, как догорает дом… И тогда я для себя решил: если в мире есть такие люди в форме – значит, я тоже должен её носить. Вот и устроился в полицию…

— Инспектор, — перебила я его. — Ваша техника допроса напоминает попытку задушить человека плюшевым мишкой. Слишком много сочувствия, слишком мало смысла. Я здесь не для перекрёстной исповеди.

Он смутился и вспыхнул, словно спичка, щёки его зарделись. Похоже, в академии его учили «устанавливать контакт», но не научили – как. И тому, что это работает не со всеми.

— Простите, но я… Я впервые вижу живого человека… после Исхода. Просто… весь Сектор до сих пор строит догадки, что это было. Чёрный шар. Атмосфера, которую вытянуло, как воду из стакана через соломинку… Там ведь до сих пор на дорогах машины с мёртвыми людьми внутри. Замороженными, как в бутылках…

«Ещё один любитель космических ужастиков», — пронеслось у меня в голове, и я вызвала проекцию часов на линзу. Тридцать шесть минут. И где чёртов Марк? Заталкивает в глотку трёхслойный бутерброд?

… — Снежно-ледяной памятник цивилизации в натуральную величину, — растекался мыслью по древу младший инспектор Николас. — А потом к названию планеты добавили «Икс». «Кенгено Икс»… Какая злая ирония – вот так на целом мире поставили жирный крест… Хороший первый контакт, ничего не скажешь…

— И вы думаете, что это пришельцы? — поинтересовалась я. — Может, это просто Вселенная решила, что мы ей надоели?

Он отвернулся, поглаживая пальцами экран, будто пытался стереть сам факт трагедии.

— У меня нет полномочий отпускать вас без въездного стикера, — пробормотал он, бросив на меня виноватый взгляд. — К тому же… не каждый день разговариваешь с призраком.

Я спросила:

— Офицер, может, вы мне тогда анекдот расскажете, разрядите обстановку? Раз у нас пошло общение на отвлечённые темы.

«Впрочем, вся ситуация – уже идеальный анекдот. Пока этот мальчик в форме играет в сочувствие, тридцать миллиардов улетают вдаль. История моей жизни – драма в трёх актах, где финальный – всегда фарс с участием идиота».

— Да-да, конечно, простите… В смысле, нет, я не это имел в виду, — он заёрзал. — Нам нужен ваш въездной документ, который оформлялся при прибытии на станцию, это простая формальность. Но без неё я не могу вас отпустить, поэтому мне приходится тянуть время. Здесь сейчас очень нервозная атмосфера…