Трав(мы). Сборник рассказов

— Возможно, позже, — с улыбкой отвечаю я ему и беру ложку.

Когда я, доев грибной суп-пюре, приступаю к куриному филе с овощами, надо мной внезапно раздается:

— О, надо же, и ты сюда зашла!

Я чудом успеваю проглотить очередной кусок и не подавиться. Поднимаю голову и вижу Свету из юридического отдела.

Свете почти сорок, короткая аккуратная стрижка, брючные костюмы и взгляд акулы.

Но я ей нравлюсь. Я почти всем нравлюсь.

Света садится напротив.

— Я на это кафе случайно наткнулась, тут ателье приличное рядом. Как тут кормят?

— Да я тоже первый раз. Но вроде нормально.

Девица в коротком оранжевом платье громко восклицает что‑то нецензурное. Я непроизвольно морщусь. Света комментирует саркастично: — Какая непосредственность

— На сестру мою чем‑то похожа.

Еще одно воспоминание, резкой вспышкой: Кире тринадцать, мальчишки ябедничают на нее папе, что она ругалась нехорошими словами. Кира отпирается немного, но потом, подбоченясь, с вызовом повторяет те самые слова. Папа берется за ремень…

Голос Светы возвращает меня в кафе:

— О, ты не говорила, что у тебя есть сестра. А где она сейчас?

Я замираю и молчу.

Вместо лица Светы напротив я снова вижу лето у бабушки. Кире пятнадцать. Ей нравится хулиганистый Леша из дома на соседней улице. Его компания идет в кино, позвали ее с собой в старый обшарпанный кинотеатр. Фильмы там показывают древние. Кажется, тогда были «Звездные войны». Кира хочет пойти в белом платье с крупными оранжевыми цветами. Папа не разрешает — слишком короткое. И бабушка, папина мама, все качает головой и приговаривает: «Что люди‑то подумают?»

Кира начинает с ними спорить. Папа замахивается на нее.

Я ее тогда увела и сказала: ну возьми с собой, придешь раньше, и там переоденешь.

А через пару часов я слышу со двора шамкающий голос бабы Нюры, нашей соседки:

— Ой, Валентиновна, видела твою старшую у «Спутника». Платье‑то на ней какое, трусы еле прикрыты! Как у падших женщин. Срам‑то какой…

Кире сильно влетело, когда она вернулась. Она меня обвинила — мол, моя была идея. Как будто я ее заставляла! После этого мы с ней перестали толком общаться.

Окружающие звуки возвращают меня в настоящее. Света делает вид, что не заметила моего молчания в ответ на ее вопрос, и переводит разговор на офисные сплетни. Подходит симпатичный официант принять заказ у Светы. Прежде чем отойти, он интересуется у меня:

— Так все‑таки повторить вам вино?

У меня темнеет в глазах.

— Какое вино? — выдавливаю я, стараясь не смотреть на Свету.

— Если вам не понравилось шардоне, могу порекомендовать…

— Я не понимаю, о чем вы. Я не заказывала никакого вина!

Мой голос взлетает. Официант смотрит в недоумении и наконец отходит, косясь на меня через плечо.

Я дышу, стараясь успокоиться. Натягиваю смущенную улыбку, смотрю на Свету.

— Перепутал, наверное, что‑то. Вино в обед — подумать только!

Света пристально смотрит на меня.

— Я тоже иногда заказываю бокал, когда особо нудные согласования договоров.

— Да я правда не…

Света доверительно наклоняется ко мне:

— Ну чего ты, я же не скажу никому. Зачем ты врешь?

Я почти кричу:

— Да что ты заладила?! Не пила я!

Я встаю, стул падает. Быстро иду в туалет, не оглядываясь.

В голове бьется: зачем ты врешь, зачем ты врешь, зачемтыврешь?!

Обед подкатывает к горлу. Я успеваю склониться над унитазом.

Перед глазами острыми вспышками мелькают образы. Как папа хватает руль от моего разобранного велосипеда, который чинил. Как пятится мама. Как Кира отшатывается, спотыкается о ведро у стены и падает. Как папа орет: — Зачем ты врешь?!

Удар.

— Ты у меня на всю жизнь запомнишь!

Еще удар.

— И как врать, и как одеваться, как шлюха!

И еще один.

— Никто больше не будет думать, что моя дочь шлюха! Лживая шлюха!

По бедрам. По голеням. По тонким лодыжкам…

Как застываю и не могу пошевелиться я. Как звякает звонок на руле от каждого удара. Как кричит Кира. Как страшно она кричит.

Я зажимаю уши руками.

Но она кричит. Кричит внутри.

Кисло пахнет рвотой и вином.

Три перелома. Кира не могла ходить два месяца.

Голова кружится, когда я с трудом встаю. Нажимаю на кнопку слива, умываюсь. Замечаю, что на полу валяется моя сумочка, которую я даже не помню, как схватила. Достаю жвачку, чтобы перебить запах изо рта, смотрю на себя в зеркало и делаю то, что умею лучше всего — улыбаюсь.

Возвращаюсь назад в зал к столику. Света смотрит на меня обеспокоенно и чуть опасливо. Напускаю на себя встревоженно-виноватый вид.

— Я очень извиняюсь, мне нужно уйти. Я совсем забыла, что надо дать таблетку коту. Там строго по часам…

Я слышу свой голос, такой правдоподобный. А сама думаю только: домой. Мне срочно нужно домой. Закрыться, задернуть шторы, выключить телефон. Заснуть. Мне нужно заснуть.

Быстро расплачиваюсь. Симпатичный официант мне больше не улыбается и смотрит, как и Света, настороженно.

Из кафе я практически выбегаю. Я не помню, как добираюсь домой. Почти ничего не помню, кроме того, как встаю иногда попить и в туалет, и кошмаров, в которых раз за разом я не застываю столбом, а защищаю Киру. Встаю между ней и папой, и велосипедный руль бьет по ногам уже меня… И глаза у папы такие яростно-страшные. Совсем чужие.

Я вижу этот сон по кругу, раз за разом. Пока какой‑то звук не пробивается сквозь вязкую пелену. Тревожный. Требовательный.

Я сползаю с кровати, мышцы болят, как при гриппе. Шатаясь, иду в ванную.

Кекс крутится под ногами, трется о них, громогласно просит есть. Сколько же я его не кормила? В автоматической кормушке было на неделю. Сколько прошло времени? Сколько не ела я сама?

Я смотрю в зеркало на свое ужасно осунувшееся лицо, на обозначившиеся морщины у глаз.

На отросшие темно-каштановые корни.

Я смотрю внутрь себя и вижу этажи за этажами. Вниз, вниз, в самую глубину. В самую черноту. В самую бездну.

Меня зовут Вика, мне тридцать два. И теперь эта бездна — внутри меня.

Неожиданно приходит мысль: я хочу еще раз примерить то оранжевое платье.

Отец умер пять лет назад. Инфаркт. Мы ни разу не говорили о том вечере. Мы вообще мало говорили после него.

Я выхожу из ванной. Иду в кухню — покормить кота и поесть самой. Я ступаю осторожно.

Погода меняется. Переломы болезненно ноют.

У меня никогда не было старшей сестры.

Точка невозврата

Саша Стиг

Момент, когда психика думает, ей сломаться или переделать пережитый опыт в сексуальный контекст, по сути формирует фетиш.

Я сижу в кресле, поджав под себя ноги. Пламя от расставленных повсюду свечей создает причудливые тени. Из приоткрытого окна тянет ночной прохладой. Хозяин не сводит с меня глаз, подходит ближе, наклоняется. Запах вишни и сандала окутывает, заставляя сердце биться сильнее.

Мне так хочется запустить пальцы в длинные волнистые волосы, с силой притянуть к себе, ощутить вкус его губ… Нельзя, еще слишком рано.

Лицо, половина которого изуродована незаживающей раной, в зыбком свете выглядит почти нормальным. Но я знаю, что извилистая выпуклая бордовая полоса рассекает лоб, цепляется за внешний уголок глаза и спускается по щеке к подбородку.

Хозяин касается моей щеки — по телу пробегает дрожь, и я с трудом сдерживаю желание поймать его ладонь, прижать к губам. Впиться зубами. Но вместо этого я вопросительно вскидываю брови. Я провела многие часы перед зеркалом, чтобы без труда научиться создавать себе эту внешность — бледная кожа, темные, как ночь, глаза, черные волосы до плеч, надменный взгляд. И равнодушное выражение лица.

Он наклоняется ниже, целует, тянет к себе. Я как бы нехотя поднимаюсь, стараюсь дышать глубоко и ровно. Чтобы ушла дрожь. Чтобы тело стало послушно разуму.

Прикосновения пальцев обжигают, я сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет. А он распаляется от того, что я почти не отвечаю на его ласки, блуждаю взглядом по комнате, накручивая на палец прядь волос, несет меня в спальню — там тоже свечи.

По всему дому свечи — верный знак того, что Хозяин снова теряет силу. Пахнет нагретым воском. И сладостью жасмина.

Он опускает меня на широкую кровать. Я ощущаю прикосновения прохладной шершавой ткани. Смотрю в его глаза — один голубой, как летнее небо, другой — красный.

Лениво и демонстративно потягиваюсь, пока он расстегивает рубашку. Господи, какой же он в такие моменты… уязвимый, податливый, наивный.

Он набрасывается на меня — жадно, отчаянно, нетерпеливо. Руки шарят по моему телу. Горячие губы словно ищут чего‑то. Исцеления. Покоя. Прощения?

Тени мечутся по потолку и стенам. По книгам, вся мудрость которых не может ему помочь. Тишину за окном дробит раскат грома. Дождь стучит по стеклу. Я вижу происходящее словно со стороны. Изнывающий от желания мужчина. Холодная отстраненная женщина. Он стонет, сжимая ее тело. Она улыбается. Он принимает дрожь ее тела за наслаждение. Она тонет во внутренней тьме.

Когда он засыпает, я тихо выскальзываю из его объятий, подхожу к окну и раздвигаю шторы, впуская лунный свет. Свечи догорели. Свежесть дождя заполняет спальню. Присаживаюсь на кровать. Как же он беззащитен. Я могла бы… Нет, это слишком просто.

Целую его в лоб, стирая воспоминания об этой ночи, прикрываю за собой дверь. В гостиной снимаю туфли, набрасываю на пеньюар кофту и выхожу в ночь.

Деревья стряхивают на меня дождевые капли. Камни дорожки холодят босые ступни. Сад словно кладет ладони мне на плечи. Иду, стараясь ни о чем не думать.

***

Около пяти лет назад я увидела в городской газете объявление:

«Филипп Торнвейд, автор любимых всеми романов «Ночное пламя», «Тайны розовых лепестков» и «Корона для юной дамы», внук основателей Ордена магов, возвращается домой после кругосветного путешествия».

Человек, который принес мне эту газету, рассказал, что Филипп болен.

— Причем тут я?

— Даже не предложите мне кофе? — Незнакомец присел к столу и оглядел мою кухню. Которая служила одновременно спальней, гостиной и рабочим местом. — Разбираетесь в травах?

— И в них тоже. Вот ваш кофе. Так зачем вы пришли?

— Вы же были влюблены в Филиппа. Я видел, как вы на него смотрели. Вы приходили на все его встречи с читательницами и выступления, но никогда не были в толпе фанаток.

Я все еще не понимала.

— Вы помните, при каких обстоятельствах уехал Филипп?

У меня сбилось дыхание.

— И почему же, позвольте узнать, я должна это помнить? В моей жизни есть более важные вещи, чем избалованный писака.

Если он сейчас не уйдет, я разобью кружку ему об голову. — Соня, вам нравится так жить? Отчего вы ушли из трактира?

— Не ваше дело.

Но мир уже погрузился в звенящую тишину.

Теплые влажные губы целуют меня, скользят по шее. Спускаются ниже к вырезу платья. А нетерпеливые руки уже задирают подол.

— Нет, — шепчу я, — пожалуйста. Давай не здесь.

Я потерла лоб. Нет, нет! Господи, почему так горько?

Гость не сводил с меня глаз.

— Так что, готовы слушать?

Я кивнула.

— Вам надо устроиться к нему в дом на работу. Умеете наводить на себя морок? — Он оглядел книжные полки.

— Да.

— Чудесно. Для начала вам нужен облик немолодой, но привлекательной тетушки.

— И что я должна буду делать?

Он пожал плечами:

— Убирать, готовить, стирать, ходить за покупками.

— И все? Почему именно я? Почему вы не найдете настоящую пожилую служанку?

— Филиппу нужна ваша сила. Но от молодой красивой особы он ничего не примет.

Я накрутила на палец кончик косы, а собеседник продолжил:

— Завтра утром идите к нему. Я буду платить вам столько же, сколько и Филипп. Но при одном условии: что он снова начнет писать. А если будут вопросы, приходите сюда. — Мне в руку легла визитка с позолотой: «Издательский дом «Avenue любви», проспект Вековых лип, дом 1». ***

На следующий день в дом Филиппа Торнвейда постучалась женщина средних лет в длинном платье.