ЗАПАДЛО. По-пацански

Весь ритуал был пройден на автопилоте. Умыться. Побриться так, чтобы не порезаться – на кухне кровь никому не нужна. Надеть единственные приличные черные штаны и чистую, хоть и поношенную, темную футболку. Форма повара. Моя униформа для штурма Олимпа.

Нож. Проверил лезвие. Брило. Идеально. Сунул в поясной чехол, под футболку. Мой талисман. Мое оружие.

Выйдя на улицу, я почувствовал, как город изменился. Он не был больше серым и враждебным. Он был полон энергии. Моей энергии. Я шел не на автобус. Я почти бежал. Ноги сами несли.

«Палермо» находился в самом центре, в историческом здании. Я видел его только на фото. Вживую он был… другим. Большим. Солидным. С темными стеклами, сквозь которые не разглядеть ни черта. Дверь была из тяжелого темного дерева.

Я взялся за бронзовую ручку. Она была холодной и увесистой.

Внутри пахло деньгами. Дорогой кожей, полированным деревом и едва уловимыми духами. Воздух был прохладным и неподвижным. После шума и грязи улицы – как попасть в другой мир. В саундтреке этого мира не было мата и грохота машин. Только тихий гул и звон хрусталя.

Меня встретила женщина с идеальной укладкой и таким же идеально безразличным лицом.

– Антон Волков? – спросила она, скользнув взглядом по моей футболке. Взгляд был быстрым, как удар скальпеля. Оценивающим и не одобряющим.

– Да, – кивнул я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– Меня зовут Алиса, администратор. Господин Соколов ждет вас на кухне. Прошу.

Она повернулась и пошла вглубь зала на умопомрачительных каблуках. Я пошел за ней, чувствуя себя слоном в посудной лавке. Казалось, одним неловким движением я могу разнести в щепки всю эту хрупкую, блестящую роскошь.

Мы прошли через шикарный зал с белоснежными скатертями. Сотни ножей и вилок поблескивали в приглушенном свете. И тут я увидел ее. Люба. Она сидела за столиком у окна, в одиночестве. Перед ней стоял айс-кофе, который она лениво помешивала соломинкой. На ней было простое платье, но от него пахло такими деньгами, что моя годовая стипендия показалась бы мелочью. Она смотрела в окно, но взгляд ее был снова тем самым – пустым, отсутствующим. Она не видела улицу. Она видела что-то свое. Свое одиночество.

Администратор Алиса, не сбавляя шага, бросила в ее сторону: «Любовь, отец просил не засиживаться».

Люба даже не повернула голову. Только едва заметно вздохнула. Как будто это был не вздох, а выпускание из себя последней капли какого-то интереса к происходящему.

И в этот момент наши взгляды встретились в отражении окна. Она увидела меня. Удивление мелькнуло в ее глазах, сменив пустоту. Потом – холодное любопытство. И снова – ничего. Она медленно отвела взгляд, демонстративно подняла телефон и уткнулась в экран. Послание было ясным: «Ты – никто. Ты – пустое место».

Меня это задело. Чертовка. Сидит тут, как королева, в своем идеальном мире, а смотрит на всех свысока.

– Не отвлекайтесь, – холодно бросила Алиса, открывая дверь с надписью «Кухня. Персоналу». – Вам не сюда.

Дверь захлопнулась за моей спиной.

И вот. Я на кухне «Палермо».

Это был не рай. Это был другой вид ада. Идеально организованный, сияющий, но ад. Воздух гудел от десятков одновременно работающих приборов. Шипели сковороды, гудели вытяжки, хлопали дверцы духовок. Пахло… всем сразу. Дорогим маслом, трюфелями, свежей рыбой, жареным мясом, но главное – здесь пахло напряжением. Концентрацией. Скоростью.

Люди в белых кителях двигались как детали одного отлаженного механизма. Никто не кричал. Все говорили коротко, четко, на своем языке.

– «Соус ангел на сходе!»– «Две утки на пассе!» – «Салат-бар на три минуты!»

Я замер у двери, чувствуя себя первооткрывателем, ступившим на новую землю. Это был тот самый храм. Храм, куда я мечтал попасть.

И в центре этого храма, у центрального стола, стоял он. Олег Соколов. Не с фото в журнале. Настоящий. Высокий, подтянутый, в безупречном шефском кителе. Он не суетился. Он наблюдал. Его глаза, холодные и пронзительные, скользили по кухне, отмечая каждую мелочь.

Его взгляд упал на меня.

– Волков, – произнес он. Голос был ровным, без эмоций. Не громким, но его было слышно сквозь весь гул кухни. – Вы опоздали на сорок семь секунд. На моей кухне время решает все. Поняли?

Я проглотил комок в горле и кивнул.

– Понял.

– Хорошо. С сегодняшнего дня вы – стажер. Ваша задача – слушать, смотреть и не мешать. Начнете с овощей. Мойка там. Вам покажут.

Он махнул рукой в сторону огромной раковины, где горой лежали корзины с морковью, луком-пореем, сельдереем. Работа для самых низших в иерархии. Работа, которую в училище я ненавидел.

Но здесь, сейчас, это было счастьем. Меня не выгнали. Мне дали шанс.

Я подошел к мойке. Рядом уже работал парень, лет на пять старше меня, с уставшим лицом и быстрыми руками.

– Новенький? – буркнул он, не глядя на меня. – Бери нож. Чисти морковь. Тонко. Шеф не любит, когда счищают половину овоща.

Я кивнул, достал свой нож. Парень мельком взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Свой? Неплохо.

Я взял первую морковку. Чистил. Старался делать это так, как меня учили. Тонко, быстро, без потерь. Руки дрожали, но от волнения, а не от страха.

Я был здесь. В самом сердце «Палермо». Я слышал его ритм, чувствовал его жар.

И где-то там, за дверью, в своем хрустальном мире, сидела она. Дочь хозяина.

С пустыми глазами.

И я подумал, что мой мир из говна и палок, но он живой. А ее идеальный мир – мертвый. И от этой мысли на душе стало и горько, и странно спокойно.

Я чистил морковку и смотрел на шефа. На его уверенные, точные движения. На его команды.

Это было только начало. Мое начало.

Работа у мойки была монотонной, почти медитативной. Рука сама выводила длинные, прозрачные ленты кожуры с моркови. Я резал лук-порей тонкими, идеальными кольцами, как браслеты для какой-нибудь модницы. Голова была свободна, и я украдкой наблюдал.

Наблюдал за тем, как работает шеф Соколов. Он не готовил. Он дирижировал. Один его взгляд, брошенный на повара, заставлял того выпрямляться и работать быстрее. Одно тихое замечание – и блюдо мгновенно исправляли или вовсе отправляли в отходы.

– Пережарили, – сказал он как-то раз, тыкая вилкой в стейк. Голос был спокоен, но в нем была сталь. – Чувствуете? Корочка есть, а сока нет. Мертвое мясо.

В помойку. И научитесь наконец чувствовать температуру, а не тыкать в него термометр, как в лаборатории.

Повар, здоровый детина, лишь покраснел и потупился. Меня передернуло.

Я представил, что было бы, если б так сказали мне. На нашей учебной кухне этот стейк сочли бы вполне съедобным. Здесь же – помойка. Здесь были другие стандарты. Высшая лига.

Ко мне подошел су-шеф, мужчина с лицом, высеченным из гранита, и бросил взгляд на мою разделочную доску.

– С пореем перестарался, – бросил он. – Половина в отходы ушла. Экономь продукт. Деньги на ветер не бросаем.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Во рту снова стало горько. Опять. Вечно я либо недотягиваю, либо перегибаю. Никогда не угодить.

Рядом работал тот же парень, Дима. Он тихо фыркнул.

– Не обращай внимания. У Федора, – он кивнул вслед су-шефу, – у самого с этим туго. Он просто срывается на стажерах. Учись игнорить.

– А шеф? – не удержался я. – Он всегда такой… ледяной?

Дима усмехнулся.

– Олег? Он не ледяной. Он – как раскаленная сковорода. С виду гладкий, ровный, но прикоснешься – сожжет до тла. Он просто не тратит силы на эмоции. Каждая его эмоция – в тарелке. Если блюдо идеально, он может кивнуть. Это высшая похвала.

Я снова посмотрел на Соколова. Он стоял, скрестив руки, и наблюдал, как собирают десерты. Его лицо было невозмутимым. И я снова подумал о его дочери.

О Любе. У нее было то же самое, каменное, отрепетированное выражение лица. Только у него за ним скрывалась титаническая воля и работа. А у нее? Что скрывалось за ее маской?

Внезапно дверь на кухню распахнулась. И она вошла.

Не та, что утром, в платье. Она была в простых джинсах и футболке, волосы собраны в небрежный хвост. В руках – папка. Она выглядела… обычной. Почти своей. Но атмосфера на кухне мгновенно изменилась. Повара старались не смотреть в ее сторону, но я видел – они напряглись. Как солдаты при появлении генерала.

Она подошла к отцу.

– Пап, мне нужно, чтобы ты подписал, – ее голос был ровным, без интонаций. Она протянула папку.

Соколов, не глядя на нее, взял документы, пробежал глазами, достал из нагрудного кармана ручку и расписался.

– Спасибо, – сказала она, забирая папку обратно.

И тут ее взгляд скользнул по кухне и… задержался на мне. На секунду дольше, чем на других. В ее глазах мелькнуло не просто любопытство. Узнавание. И что-то еще… Раздражение? Она отвела взгляд, повернулась к отцу.

– Я поехала к Маше.

– Хорошо, – ответил Орлов, уже изучая соус в сотейнике. – Не опаздывай.

Она развернулась и вышла. Дверь захлопнулась. Воздух снова загудел привычным ритмом.

Я стоял с ножом в руке и понимал, что стал свидетелем чего-то очень личного и в то же время до ужаса безличного. Весь их разговор занял пятнадцать секунд.

Ни «как дела?», ни «как учеба?». Подпиши. Спасибо. Пока.

И я вдруг осознал, что мой бульон, вылитый в раковину Иваном Васильевичем, был актом большей страсти и участия, чем этот разговор между отцом и дочерью. По крайней мере, Иван Васильевич вложил в свой поступок эмоцию – злость.

А здесь не было ничего. Пустота.

Дима, стоявший рядом, тихо присвистнул.

– Ну что, познакомился с нашей принцессой?

– Она всегда такая? – не удержался я.

– Ага. Ходит тут как тень. Отец, видимо, заставляет появляться, чтобы хоть как-то приобщать к бизнесу. А ей пох**, вообще на все. Богатые тоже плачут, бла-бла-бла, – он махнул рукой. – Только слезы у них из шампанского.

Я кивнул, но в душе с ним не согласился. Нет, это были не слезы из шампанского. Это было что-то другое. Что-то тяжелое и безнадежное.

И в этот момент я поймал себя на мысли, которая меня самого озадачила. Глядя на ее уходящую спину, я почувствовал не злость. Не раздражение. А… что-то вроде жалости.

Черт. Жалость к той, у которой есть все. Разве это не идиотизм?

Я тряхнул головой, отгоняя дурацкие мысли. Взял очередную морковку. Заточил нож.

Какое мое дело до ее проблем? Пусть разбирается сама. У меня своя война.

А сегодня я выиграл первый, крошечный бой – меня не выгнали в первый же день.

Я посмотрел на своего шефа. На его сосредоточенное лицо.

Одного дня мало. Мне нужно задержаться. Навсегда.

Смена подходила к концу. Мои пальцы затекли от ножа, спина ныла от неудобной позы у мойки, но внутри горел огонь. Я видел, как шеф впервые за день одобрительно кивнул, пробуя соус от соусье. Это был едва заметный кивок, но вся кухня выдохнула с облегчением. Я тоже.

Потом случилось то, чего я никак не ожидал. Соколов закончил обход и направился к выходу. Его путь лежал мимо моей мойки. Я вжал голову в плечи, стараясь стать невидимкой.

Он прошел. Сделал шага два и остановился. Повернулся.

Его взгляд упал на мою разделочную доску, где аккуратными стопками лежали нашинкованные овощи. Потом перешел на мой нож, который я как раз протирал.

– Свой инструмент? – спросил он. Голос по-прежнему был ровным, но без прежней ледяной струи.

– Да, – выдохнул я.

Соколов взял у меня из рук морковку, которую я только что почистил. Повертел ее. Кожура снята идеально, без единого проплешина, без потери формы.

– Руки не дрожат, – констатировал он. – Это хорошо. Убирайте стол. Завтра в семь. Опоздаете – не приходите.

Он бросил морковку обратно в корзину и вышел с кухни, не оглянувшись.

Я стоял, словно громом пораженный. Дима снова фыркнул, но на этот раз с оттенком уважения.

– Ну, новичок, тебе повезло. Он редко со стажерами говорит. Вообще. Значит, ты ему хоть чем-то глаз зацепил.

– Чем? – искренне не понял я. – Я же просто чистил овощи.

– А кто-то и с этим справиться не может, – пожал плечами Дима. – Иди уже, чего замер. Отдыхай. Завтра будет жарче.

Я вышел на улицу. Вечер был таким же, как вчера, но я был другим. Пах я теперь не только дешевым маслом из «Блинчика», но и дорогим трюфельным маслом, и дымом от углей, и свежей зеленью. Эти запахи въелись в кожу, в волосы, в одежду. Они были моим пропуском в другой мир.

Я шел и вспоминал ее. Любу. Ее пустой взгляд. Ее короткий, деловой разговор с отцом. И тот странный момент, когда она узнала меня.

И я понял одну простую вещь. Мы оба были стажерами в этом мире ее отца. Только я стажировался как повар, а она – как дочь. И мне, похоже, повезло больше. Потому что мой шеф, хоть и суровый, но смотрел на мою работу. А ее шеф не смотрел на нее вовсе.

Я достал телефон. Нашел то самое, заезженное видео с мишленовским шефом. Включил. И впервые за долгое время я смотрел на него не как на недостижимую мечту, а как на цель. Теперь я знал дорогу. Она начиналась у раковины с овощами и вела сюда, к этим дверям.

Дверь в «Палермо» была для нее – стеклянной клеткой, а для меня – она была дверью. Всего лишь дверью. В мою новую жизнь.

Глава 3. Шанс. Один из миллиона

За пару дней до приглашения в «Палермо».

Тот день в училище начался как обычно. В воздухе висела знакомая гремучая смесь запахов – сегодня практика по рыбе. Иван Васильевич ходил между столами с видом полководца на поле боя, готового в любой момент казнить нерадивого солдата.

Я чистил камбалу. Это надо делать быстро и точно, чтобы не повредить нежное мясо. Я погрузился в ритм: скребок, быстрый надрез, снятие кожицы одним движением. Руки помнили всё.

Вдруг гул в мастерской стих. Я поднял голову. В дверях стоял директор училища, а рядом с ним – сам Олег Соколов. Тот самый, дорогом костюме, который выглядел абсолютно чужеродно среди наших замызганных стен.

Он осматривал мастерскую холодным, оценивающим взглядом.

Иван Васильевич выпрямился, изобразив на лице что-то среднее между уважением и подобострастием.

– Олег Игоревич! Прошу, проходите. Как раз практика у ребят.

Соколов молча прошел между столов. Его взгляд скользнул по разделочным доскам, задержался на чьих-то неуверенных руках, снова поплыл дальше. Атмосфера сгустилась. Все понимали – это не просто визит.

Это просмотр. Он остановился рядом со мной. Я чувствовал его взгляд на своих руках, но не отрывался от рыбы. Скребок, надрез, кожица. Чисто.

– Почему именно плоскими движениями? – раздался над самым моим ухом его ровный голос.

Я не вздрогнул. Закончил снимать кожу и отложил нож.

– Чтобы не порвать филе, – ответил я, глядя прямо перед собой. – И не дать горьковатому вкусу от кожицы перейти на мясо.

Соколов пару секунд молча смотрел на идеально чистую тушку. Потом кивнул. Всего один раз. И пошел дальше.

Через пятнадцать минут они с директором ушли. А еще через час, когда мы заканчивали уборку, в мастерскую влетел запыхавшийся лаборант.

– Волков! К директору! Срочно!

По дороге в кабинет я слышал, как по коридору пронесся слух: «Соколову нужны люди! У него на кухне скандал, пол-бригады выгнал! Объявляет кастинг!»

Сердце упало куда-то в ботинки. Кастинг. Значит, он искал не одного стажера.

Он набирал новых "рабов" после кадрового апокалипсиса. И я был лишь одним из десятков.

В кабинете директора стоял табачный смрад и витало напряжение.

Иван Васильевич сидел с каменным лицом. Директор слащаво улыбался.

– Ну, Волков, – начал он. – Вы сегодня произвели хорошее впечатление на Олега Игоревича. Он проводит отбор среди лучших учащихся городских училищ.

И мы… э-э-э… решили дать этот шанс вам.

Он протянул мне сложенный листок. На нем был логотип «Палермо» и адрес.

Иван Васильевич скрипуче произнес, глядя куда-то мимо меня:

– Только, Волков… Не опозорь нас. – Он сделал паузу, и в воздухе повисло невысказанное, но понятное каждому слово. Сирот.

Глаза его говорили: «Ты – отброс. Ты – наше пятно. Не смей показывать, кто ты на самом деле».

Горло сжалось. Я чувствовал, как по щекам разливается жар. Я хотел швырнуть ему в лицо эту бумажку. Сказать, что мне не нужен их шанс, что я и сам пробьюсь.

Но я посмотрел на логотип. «Палермо». Я представил ту кухню. Тот запах. Тот жар.

Я молча протянул руку. Взял бумажку. Развернул и посмотрел на адрес. Завтра. Десять утра.

– Я не опозорю, – тихо сказал я, глядя не на них, а на бумажку в своих руках. – Училище.

Я вышел из кабинета, не дожидаясь ответа. В кармане у меня лежал мой билет. Или пропуск на собственную казнь. Разница была лишь в том, как я им распоряжусь.

В кармане зазвонил телефон. Санёк.

– Антон! Ты правда идешь на кастинг к Соколову? – в его голосе был

неподдельный восторг.

– Ага, – я прислонился к прохладной стене в коридоре. – Видимо.

– Это же круто! Шанс один на миллион!

Да. Один на миллион. Как лотерейный билет. Только я никогда не верил в удачу. Я верил в нож в своей руке. И в то, что мне нечего терять.

Весь оставшийся день я готовился. Чистил и точил свой нож до зеркального блеска. Пересматривал видео. Готовил мысленно. Я не молился на удачу. Я отрабатывал каждый возможный сценарий.

Это был не билет. Это был вызов. И я был готов его принять.

Глава 4. Испытание огнем

Второй день начался не со звонка будильника, а с того, что я проснулся за час до него. Внутри всё сжалось в тугой, горячий комок. Не от страха. От того самого чувства, когда подходишь к краю и знаешь – сейчас будешь лететь.

Или разобьешься. «Палермо» встретил меня тем же ледяным молчанием мраморных полов. Но сегодня я не чувствовал себя слоном в посудной лавке. Я был солдатом, которого закинули на вражескую территорию. Надо было просто не подохнуть в первые пять минут.

На кухне уже гудело. Дым, пар, крики «на пассе!» – симфония начиналась без меня. Меня сразу, без слов, направили к всё той же проклятой мойке. Гора зелени – петрушка, укроп, кинза. Нужно было перебрать, помыть, высушить. Работа для идиота. Или для того, кого хотят сломать.

Я взял первый пучок. И тут подошел Федор, су-шеф. Лицо всё то же, гранитное.

– Слышал, вчера шеф с тобой слово замолвил, – сказал он без предисловий. – Не обольщайся. Он со всеми новыми так. Проверяет, не зазвездился ли. Сегодня тебя ждет настоящая баня.

Он ушел. Я продолжил перебирать зелень. Петрушку я ненавидел с детства. Она пахла дешевыми щами из детдомской столовой. Но сейчас я нюхал каждую веточку. Искал в этом запахе что-то другое. Находил. Остроту. Свежесть. Характер.

К полудню жар на кухне достиг точки кипения в прямом смысле.

Шеф Соколов ходил между столов, и каждый его шаг отзывался нервным напряжением в воздухе. Он подошел к моей мойке, остановился. Я не обернулся. Продолжал сушить кинзу на бумажных полотенцах.

– Волков.

– Да, – я выпрямился.

– Всю зелень за полчаса не перебрать, – констатировал он, глядя на мою работу.

– Я не просто перебираю, – сказал я, и язык будто отсох. – Я убираю всё вялое. И мою так, чтобы не убить запах. И сушу так, чтобы она не сгнила за час.

Он посмотрел на меня. Не на зелень. На меня. Взгляд был таким тяжелым, что хотелось опустить глаза. Я не опустил.

– Брось это, – сказал он наконец. – Иди сюда.

Он подвел меня к центральному столу – священному алтарю кухни. Там лежали не трюфели и не устрицы. Лежала обычная картошка. Лук. Морковь. Чеснок. Немного бекона. Продукты, которые можно купить в любом ларьке за копейки.

– Покажи, что ты можешь, – сказал Орлов. Голос был ровным, но в нём читался вызов. – Из этого. За двадцать минут. Чтобы это было… съедобно. И не стыдно.

Кухня не затихла. Но я почувствовал, как десятки глаз уперлись мне в спину. Это была проверка. Та самая. Ты либо свой, либо нет.

У меня в голове пронеслось: «Детдомская еда». Из этого кормили нас годами. Картофельное пюре с подозрительными комками. Тушеная капуста, пахнущая тоской. Но я помнил другое. Помнил, как тетя Люда иногда, тайком от начальства, делала нам «бабку» – картофельную запеканку с хрустящей корочкой. Это был праздник.

Я не стал думать. Руки сами всё знали. Взял сковороду. Не самую большую.

Положил кубики бекона. Не чтобы пожарить, а, чтобы вытопить из них весь аромат, весь дымок. Вынул шкварки. В этом жире обжарил лук, нарезанный не мелко, а крупно, чтобы чувствовался. Потом морковь соломкой. Потом картошку, тоже крупно. Не перемешивал, а уложил слоями, как собираю дом. Залил всё водой так, чтобы она лишь чуть покрывала картошку. Кинул две веточки тимьяна, который увидел на столе. Посолил. Не по рецепту. По тому самому нюху.

Поставил на сильный огонь, а потом убавил до минимума. Накрыл крышкой. Теперь надо было ждать. И я стоял. Стоял и смотрел, как через стеклянную крышку поднимается пар, как пузырьки лопаются на поверхности. Я чувствовал этот запах. Детства, того, которое было до детдома. Теплой кухни, маминых рук. Ностальгия по тому, чего почти не помнишь.

Через пятнадцать минут я снял крышку. Запах ударил в нос – дымный, сладковатый от лука и моркови, сытный от картошки. Я выпарил остатки жидкости, чтобы картошка слегка подрумянилась снизу. Выключил огонь. Бросил в сковороду крупно порубленную петрушку и чеснок, который мелко нарезал ещё в начале. Перемешал один раз.

На тарелку положил не горкой, а аккуратно, чтобы было видно каждый ингредиент. Сверху – те самые хрустящие шкварки и веточку тимьяна.

Я поставил тарелку перед Соколовым. Руки не дрожали. Внутри была пустота и тишина.

Он взял вилку. Попробовал картошку. Потом лук. Потом взял кусочек бекона.

Ел медленно, не глядя на меня. Его лицо ничего не выражало.

– А зачем они? Ты знаешь вкус. Ты сделал из дерьма… еду. Настоящую. – Потом он отложил вилку. – Говоришь, не знаешь умных слов? – спросил он. – А зачем они? Ты знаешь вкус. Ты сделал из дерьма… еду. Настоящую. – Он— Не знаю, – честно сказал я.

Он помолчал.

– Стажер. Будешь работать.

В груди что-то ёкнуло. Прямо вот так, физически. Это было оно. Шанс.

И тут во мне что-то щелкнуло. Не благодарность. Не радость. А та самая,

детдомовская, звериная осторожность. Получать что-то просто так – нельзя. За всё придётся платить втридорога.

– Буду, – сказал я чётко. – Но на своих условиях. Я посмотрел ему прямо в глаза. На кухне кто-то ахнул. Федор замер с ножом в руке. Соколов медленно поднял брови. – Каких ещё условиях?

– Я буду работать. Учиться. Выкладываться. Но я не буду просто «стажером». Если моё блюдо когда-нибудь попадёт в меню – мне процент. Копейки. Но мой. И вы учите меня. По-настоящему. Не как уборщика, а как повара.

Тишина стала оглушительной. Казалось, даже вытяжки замерли. Соколов смотрел на меня так, будто я только что выросла вторая голова. Он не злился. Он был в глубочайшем недоумении. Никто, никогда, в его жизни не ставил ему условий. Особенно какой-то оборванец с мойки.

И в этот самый момент, краем глаза, я увидел движение в дверном проёме. Она. Люба. Застыла на пороге, с папкой в руках. Она смотрела не на отца. Она смотрела на меня. Широко открытыми глазами, в которых читался шок. Потом её взгляд медленно перешел на отца. На его лицо, на котором застыло то самое редкое выражение – не гнев, не презрение. Интерес. Чистый, неподдельный интерес.

Он смотрел на меня. Как на человека. Как на того, кто посмел.

– Ты либо сумасшедший, Волков, – сказал он наконец. – Либо… ты правда что-то понимаешь. Ладно. Договорились. Процент – это громко для начала. Но… посмотрим. – Он махнул рукой. – А теперь за работу. У нас обеденный перерыв через час, а ты стоишь как столб. Соколов медленно, почти невесомо, постучал пальцами по столу.

Я кивнул, развернулся и пошел обратно к своей мойке. Спина была прямой. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Я чувствовал её взгляд на своей спине. Горячий, колючий, полный непонимания.

И я понял одну простую вещь. Сегодня я не просто прошёл проверку. Я выиграл первый раунд. Не против неё. Против всей этой огромной, давящей машины под названием «Палермо».

Теперь игра начиналась по-настоящему. И, кажется, по моим правилам.