«Царица, которой не было. До монастыря два года»

— Слишком длинно.

— Тогда снова получится тридцать семь.

— Записал?

— Да, государь.

— Коротко перепиши.

Подьячий на мгновение задержал перо над листом.

— Насколько коротко?

— Чтобы я понял.

— А другие?

— Сначала я.

Вот и сопротивление. Пётр согласился исправить роспись, но строить большой порядок ради одного отчёта пока не собирался.

— На проверку нужен не один день, — сказала Василиса.

— Вчера половину Преображенского обошла.

— Поэтому сегодня ноги дрожат даже сидя.

Пётр опустил глаза на тяжёлый край её сарафана.

— Домой хочешь?

— Хочу.

Ответ удивил, кажется, всех. Меншиков даже поднял брови.

— И уедешь? — спросил Пётр.

— После того как договоримся, что проверяем дальше.

— Значит, не хочешь.

— Хочу к сыну и хочу закончить работу. Эти желания пока не договорились между собой.

Лефорт тихо рассмеялся.

— Помирить их можно за ужином. Государь, государыня, Александр Данилович, прошу в мой дом. Начало дела следует отметить.

— Какого начала? Мы установили, что красивое число ничего не значит.

— Тем более есть повод выпить за точность.

— Вы любую неудачу превращаете в тост?

— Почти любую.

Василиса могла отказаться. Возможно, Лефорт именно этого и ожидал: московская жена испугается иностранного дома, музыки, открытых женских волос и пьяных офицеров, начнёт просить Петра вернуться и напомнит ему обо всём, от чего он привык убегать в Немецкую слободу.

— Приеду, — сказала она. — Но прежде решим, что будет с росписью.

Пётр шумно выдохнул.

— Опять.

— Иначе вечером выпьем за дело, которого утром не окажется.

Лефорт вмешался прежде, чем государь успел вспылить:

— Проверите ещё двенадцать имён. Келлер принесёт первоначальные записи, толмачей опросят отдельно.

— И одного мастера попросим показать работу ученика без подсказки.

— Одного? — спросил Пётр.

— Для начала.

— Трусливо.

— Дёшево.

Меншиков рассмеялся.

— Ты уже согласился ехать?

— Я ещё молчал.

— Для тебя это и есть согласие.

Аксинья Тимофеевна встретила известие об ужине молчанием, и это оказалось хуже ругани. На постели она разложила два сарафана: тяжёлый золотой, расшитый жемчугом, и тёмно-вишнёвый — скромнее и заметно легче.

— Второй, — выбрала Василиса.

— Первый богаче.

— В первом я не смогу поднять руку.

— Государыне за столом не положено руками размахивать.

— У Лефорта, подозреваю, придётся отбиваться.

Аксинья затянула шнур на её спине сильнее необходимого.

— Нечего туда ехать.

— Поздно.

— Можно захворать.

— Я только что выздоровела.

— Можно снова.

— Прекрасная защита русской царицы: притвориться больной, чтобы не встретить иностранную женщину.

Руки Аксиньи остановились.

— Кто сказал про женщину?

— Ты.

— Я ничего не говорила.

— Именно.

На лавке ждала высокая кика. Жемчужный край давил на виски ещё до того, как женщины закрепили покрывало. Василиса смотрела на головной убор и думала, что прежняя Евдокия надевала его, уже зная, куда и к кому уезжает муж: та же тяжесть, те же булавки возле кожи.

— Анна Монс будет?

— Будет.

— Уверена?

— Она у Франца Яковлевича часто бывает.

— Вместе с Петром?

— Да.

Тело Евдокии отозвалось болью, словно под рёбра осторожно просунули тонкую иглу.

— Он остаётся у неё?

Аксинья занялась покрывалом. Ответ не требовался.

— Давно?

— Не первый год.

— Все знают?

— Все.

Вот это оказалось больнее самой измены. Знали слуги, офицеры, иностранцы, бояре. При имени Анны люди отводили глаза не только из осторожности — из жалости к законной жене.

— Она красива?

— Вы красивее.

— Значит, красива.

Аксинья раздражённо дёрнула край покрывала.

— Государю не одна красота нужна.

— А что?

— С ней он весёлый. Она пляшет, смеётся, не спрашивает, когда вернётся домой.

— Не напоминает о сыне.

— Что Евдокия делала, когда он ехал к ней?

— Плакала. Бывало, при нём. Просила остаться.

Василиса закрыла глаза. Она не осуждала женщину, чьё тело носила. Евдокия пыталась удержать мужа теми средствами, которые у неё были. Только каждое слово о доме делало Немецкую слободу свободнее, а каждая слеза превращала Анну в женщину, рядом с которой ничего не требовали.

— Что станете делать, когда увидите её? — спросила Аксинья.

— Поздороваюсь.

— И всё?

— Могу похвалить платье.

— Государыня!

— Предлагаешь ударить?

По лицу Аксиньи было видно, что этот вариант она не считает окончательно неприличным.

— Она спит с вашим мужем.

— Обязан мне муж, не она.

— Он государь.

— Значит, спросить с него труднее. Но виноватой от этого не становится одна Анна.

Аксинья закрепила последнюю булавку. Остриё царапнуло кожу возле уха, и Василиса вздрогнула.

— Больно?

— Немного.

— Потерпите.

Она не поняла, относилось это к булавке или ко всему вечеру.

В Немецкой слободе окна были шире. Через них на снег ложились длинные полосы света, а внутри домов можно было разглядеть людей. В Москве окна чаще словно прятали жизнь; здесь её выставляли напоказ. Возле дома Лефорта стояли сани, на оглобле одной из упряжек висел латунный фонарь, у входа слуга стряхивал снег щёткой с длинной ручкой, а не веником. Всего несколько деталей — и уже другой мир.

Лефорт встретил Василису на крыльце. Днём на нём был военный кафтан, теперь — светлый камзол, белый шейный платок и кольцо с тёмным камнем.

— Государыня оказала моему дому великую честь.

— Надеюсь, ваши писцы окажут мне такую же и принесут прежние записи.

— Уже работают.

— Во время ужина?

— У меня хорошо работают те, кого хорошо кормят.

Он подал ей руку.

В зале пахло воском, запечённым мясом и вином. На столе лежали небольшие двузубые вилки, которые несколько русских гостей разглядывали с тем же подозрением, с каким Василиса утром изучала роспись. Возле жареной птицы белели дольки лимона — среди московской зимы почти неприличная роскошь.

— Через Архангельск привезли, — пояснил Лефорт.

— Дорого?

— Настолько, что вкус обязан быть хорошим.

— Удобное правило для иностранных товаров.

Пётр уже был в зале. Кубок в его руке оказался наполовину пуст: первый тост начался без неё.

— Всё-таки приехала.

— Я сказала, что приеду.

Он оглядел её с головы до ног и остановился на кике.

— Опять в этом сооружении?

— Оно называется кика.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хочу понять, зачем носить вещь, от которой голова становится выше, а женщина злее.

— Возможно, одно служит другому.

Пётр усмехнулся и протянул руку. Василиса положила пальцы на его ладонь — и тело узнало прикосновение раньше памяти. Ладонь была горячей, на большом пальце виднелся свежий порез. Пётр сжал её руку чуть сильнее, проводя между гостями, и посадил рядом с собой. Не напротив.

Лефорт занял место с другой стороны. Василиса оказалась между мужем и человеком, создавшим для него отдельную жизнь.

Гости поднимались, кланялись, называли имена: офицеры, торговцы, мастера, их жёны и дочери. Одни были знакомы по вчерашнему двору, других она впервые видела так близко. Лефорт представлял людей не подряд: сначала тех, кого царица обязана была знать, потом тех, кого Пётр считал нужными, а затем тех, чьё присутствие в мужском доме следовало объяснить. Московские женщины кланялись низко и тяжело, иностранки делали лёгкий реверанс.

Анну он оставил напоследок.

Блондинка стояла у окна.

— Анна Ивановна Монс.

Она подошла, и Василиса сразу поняла, что опасность не только в красоте. Светлые волосы не скрывало покрывало, серо-голубое платье оставляло шею открытой, а двигалась Анна свободно, не проверяя каждый жест по невидимому дворцовому уставу. Она была здесь своей. Василиса же чувствовала, как булавка под кикой царапает кожу при каждом повороте головы.

— Государыня, — произнесла Анна и присела.

— Анна Ивановна.

Все присутствующие старательно изображали, что в их встрече нет ничего особенного.

— Я много слышала о вас, — сказала Анна.

— Вероятно, больше, чем я о вас.

Пётр на мгновение перестал улыбаться. Лефорт не вмешался, но слушал слишком внимательно. Первое неверное слово — и перед ними снова окажется прежняя Евдокия: ревнивая жена, требующая вернуть мужа домой.

— В слободе новости расходятся быстро, — ответила Анна.

— В Кремле тоже. Только там их передают шёпотом.

Меншиков подавился вином. Анна улыбнулась.

— Надеюсь, сегодня вы услышите о нас что-нибудь хорошее.

— Уже увидела лимоны зимой и вилки с двумя зубьями. Ваш мир умеет удивлять.

— Пользуетесь вилкой?

— Узнаю к концу ужина.

Анна рассмеялась, и напряжение за столом чуть ослабло. Пётр тоже усмехнулся.

За государя выпили до появления горячего, потом — за русское оружие, за мастеров и за русских учеников. Кубки наполняли быстрее, чем люди успевали поставить их на стол. Василиса только пригубляла: после болезни вино почти сразу ударило в голову.

Пётр пил быстро. Лефорт однажды потянулся к его кубку, но тот забрал кувшин и налил себе сам. Он прекрасно видел, сколько пьёт, и выбирал это сам.

— Не нравится? — спросил он Василису.

— Нравится.

— Почему не пьёшь?

— Хочу помнить, о чём договоримся.

— Пить не умеешь?

— Умею.

— Тогда покажи.

Лефорт поднял ладонь, будто собирался примирить спор ещё до его начала.

— Государыня после болезни, мин херц. Женскому телу мужской кубок тяжёл.

Ловушка была изящной. Откажется — останется слабой женщиной, которой нечего делать среди государственных мужчин. Выпьет — примет правила этого дома.

Василиса подняла кубок.

— Франц Яковлевич прав. Женское тело устроено иначе.

Хозяин дома немного расслабился.

— Поэтому мне понадобится меньше вина, чтобы заметить больше мужских глупостей.

Первым расхохотался Меншиков, следом Пётр. Анна прикрыла улыбку пальцами.

Василиса поднялась. Кика потянула голову назад, булавка снова впилась в кожу.

— За Франца Яковлевича. Он первым доказал, что красивую роспись полезно проверять.

Лефорт улыбался: отказаться от тоста в собственную честь было невозможно.

— За проверку, — произнёс он.

— За точность, — сказала Василиса.

— Утром была правда, — заметил Пётр.

— До пятого тоста я решила просить меньше.

Это действительно был пятый тост. Она выпила до дна, вино обожгло горло.

Лефорт первым поставил кубок.

— И что же мы сейчас подтвердили?

Он не позволил ей просто объявить решение перед его гостями. Правильно: это был его дом и его люди.

— Что послезавтра проверим двенадцать следующих имён и одну работу ученика без подсказки.

— Завтра, — сказал Пётр.

— Завтра после этого ужина проверять людей будет жестоко.

— Думаешь, я напьюсь?

— Думаю, вы уже стараетесь.

Несколько разговоров вокруг оборвались. Пётр прищурился, но Лефорт успел вмешаться:

— Послезавтра. Завтра соберём записи и предупредим мастера.

— Предупредите?

— Он должен выбрать работу, которую можно испортить без большого убытка.

Снова разумно — и снова удобно мастеру.

— Работу выберет мастер. Помощника выберем мы.

— Я выберу, — поправил Пётр.

Он не отдавал ей проверку целиком и не собирался.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что вы не согласились автоматически.

Пётр рассмеялся и ударил ладонью по столу.

— Послезавтра!

Срок Василиса закрепила, условия — нет. Но это уже было не маленькое решение, а право продолжить спор.

После пятого тоста разговоры стали громче. Пётр пил быстро и почти не ел; на его тарелке остывал кусок жареного мяса, по краю белела застывающая плёнка жира.

— Закусите, — сказала Василиса.

— Следишь за мной?

— Сижу рядом.

— Не голоден.

— Тогда оставьте мясо. Но завтра не говорите, что голова болит от государственных дел.

— У меня не болит.

— Сегодня ещё не завтра.

Пётр отодвинул тарелку.

— Не нянька мне.

— И не собиралась.

— Тогда не начинай.

Он продолжил пить. И, пожалуй, это было честнее любой красивой сцены: одна новая жена не могла за ужином исправить привычку, которую годами поддерживал весь его круг.

Позже Пётр сам взял хлеб — не после её слов, а после того, как слишком быстро поднялся и на мгновение ухватился за край стола. Василиса промолчала.

Лефорт заметил.

— Государыня учится не повторять совет?

— Государыня учится не тратить хороший совет дважды на человека, который первый не услышал.

— Я слышал, — бросил Пётр.

— Тем лучше.

— И что теперь?

— Ничего. Вы выбрали сами.

Он отломил ещё хлеба. Не уступка — скорее желание доказать, что решение принадлежит ему.

Анна почти не вмешивалась в мужские споры. Иногда переводила иностранные слова, иногда смеялась. Несколько раз она едва заметно менялась в лице, и Пётр каждый раз замечал. У них был свой язык — привычный, отработанный, не требующий объяснений. Когда-то такой язык существовал у Петрушки и Дуньки.

Ревность пришла не вспышкой, а странным ощущением человека, который вернулся в собственный дом и увидел, что мебель давно переставили без него.

Анна отодвинула стул.

— Государыня, здесь душно. Позволите показать садовую комнату?

— Показывайте.

Садовая комната оказалась маленькой. В кадках стояли голые ветви, на стёклах замёрзли узоры. Анна прикрыла дверь, и музыка из зала сразу стала глуше, словно играли под водой.

— Здесь легче дышать.

— На пирах Франца Яковлевича всегда много людей.

— И вина.

— Государь любит веселье.

— Я заметила.

Анна задержалась возле неё, всматриваясь в висок.

— У вас кровь.

Василиса коснулась кожи. Пальцы окрасились красным.

— Булавка.

— Позвольте.

Она подошла ближе. Василиса напряглась, но не отступила. Пальцы Анны осторожно нащупали крепление под покрывалом, вынули одну булавку и закрепили ткань чуть выше. Боль сразу ослабла.

— Кика не упадёт?

— Не должна. Я однажды помогала одевать жену немецкого купца для приёма в Кремле. Половина московской одежды держится на терпении и страхе уронить её при людях.

Анна достала чистый платок и протянула Василисе.

— Прижмите.

Помощь была маленькой, почти смешной, но Анне не требовалось её оказывать.

— Спасибо.

— Если вы вернётесь с кровью на виске, все решат, что я вас ударила.

— Значит, спасаете собственную репутацию?

— В том числе.

Вот это Василиса понимала.

— Вы хорошо знали прежнюю государыню?

— Лично нет.

— Но знаете, что она бранила Петра за пиры.

— Государь рассказывал.

Василиса сильнее прижала платок. Пётр обсуждал с Анной жену: слёзы, просьбы, семейные ссоры — всё то, что Евдокия считала личным.

— Надеюсь, не слишком подробно.

— Мужчины редко говорят о женщинах подробно, — сказала Анна. — Обычно только то, что оправдывает их самих.

Ответ оказался неожиданным.

— Вы не всему верили?

— Верю тому, что вижу.

— И что видите сейчас?

Анна не торопилась.

— Другую женщину.

— После горячки люди меняются.

— Не настолько.

— Вы разочарованы?

— Напугана.

Сказано было без кокетства.

— Мной?

— Прежняя Евдокия хотела вернуть государя домой. Вы приехали сюда сами.

— Это опаснее?

— Для меня да.

Она не спрятала смысл, и Василиса оценила это почти против воли.

— Пётр вас любит.

Анна повернулась к замёрзшему окну.

— Сегодня.

— Неуверенный ответ для женщины, к которой он ездит не первый год.

— Государь любит всё, что его удивляет: новый корабль, новую пушку, нового человека.

— Поэтому вы стараетесь удивлять?

— А вы?

Удар вернулся неожиданно точно. Василиса тоже пыталась стать для Петра новой — не плачущей женой, а полезным человеком. Разница между ними оказалась неприятно небольшой.

— Вы хотите вернуть его? — спросила Анна.

— Он не вещь.

— Красивый ответ.

— За красивыми ответами я сегодня уже проверяла людей.

— Тогда правдивый?

Василиса немного помолчала.

— Я не знаю, чего хочу от него как женщина.

— А как государыня?

— Чтобы он не мог выбросить меня из своей жизни, не повредив собственным делам.

— Вот это правдивее.

— Теперь ваш ответ.

— Я хочу, чтобы он приезжал.

— И больше ничего?

— Больше хотеть опасно.

Василиса почувствовала неожиданную жалость — не добрую, а слишком похожую на узнавание.

— Тогда зачем вы здесь? — спросила Анна.

— Работать.

— Работа для государя важнее отдыха.

— Вот и я так думаю.

Анна усмехнулась.

— Но спит он не в мастерской.

Лицо Василисы стало горячим, и Анна сразу заметила.

— Простите. Это было грубо.

— Зато правдиво.

Ни дружбы, ни примирения между ними не возникло. Только короткое понимание: каждая видела в другой угрозу, но ни одна не собиралась устраивать представление для мужчин за дверью.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Пётр с кубком в руке; на щеках выступил винный румянец, верхняя застёжка кафтана была расстёгнута.

— Заговор составляете?

— Обсуждаем государя, — сказала Анна.

— Без меня?

— При вас было бы менее правдиво, — ответила Василиса.

Он рассмеялся.

— И что решили?

— Что вами трудно управлять.

Анна на мгновение замешкалась и добавила:

— Но многие пытаются.

— И кто лучше?

Анна опустила глаза. Василиса ответила первой:

— Пока вино.

Улыбка исчезла с его лица.

— Что?

— Оно заставило вас бросить разговор и пойти искать двух женщин.

— Опять учишь?

— Наблюдаю.

— Наблюдай молча.

Тело сжалось раньше, чем Василиса успела рассердиться: Евдокия уже слышала этот тон. Промолчать было бы разумнее.

— Хорошо, государь.

Получилось слишком холодно.

— Обиделась?

— Вы велели молчать.

— Не велел.

— Вы почти всегда говорите так, будто приказываете.

Пётр шагнул ближе.

— Потому что я царь.

— Даже здесь?

— Везде.

— Должно быть, утомительно.

— Для кого?

— Пока для всех, кроме вас.

Она сама услышала, что зашла дальше, чем собиралась. Из зала донёсся голос Лефорта:

— Мин херц! Государя ждут!

Пётр обернулся, и напряжение оборвалось.

— Идём, Анхен.

Он протянул руку Анне. Не жене.

Анна замешкалась всего на одно дыхание. Перед тем как вложить пальцы в ладонь Петра, забрала у Василисы окровавленный платок и сунула ей чистый.

Почти извинение. И почти вызов.

Они вышли. Василиса осталась у замёрзшего окна. Кика больше не резала висок, и от этого унижение ощущалось только яснее.

В зале Пётр танцевал с Анной. Двигался тяжело и резко, но она легко подстраивалась; когда он сбивался, смеялась, будто ошибка была частью танца.

Лефорт встретил Василису возле стола.

— Государыня отдохнула?

— Немного.

— Анна Ивановна приятная собеседница.

— Очень.

— Рад, что вы нашли общий язык.

— Вы рассчитывали на другое?

— Я рассчитывал, что две умные женщины не станут ссориться из-за мужчины.

— Особенно когда ссора развлечёт половину Москвы?

Он предложил ей наполненный бокал. Василиса не взяла.

— Больше не пьёте?

— Пятый тост уже был.

— У меня редко останавливаются на пяти.

— Я заметила.

Лефорт отпил и проследил за тем, как Пётр снова забрал у слуги кувшин.

— Вы считаете, я дурно влияю на государя.

— Когда речь о кораблях, мастерах и офицерах, вы ему помогаете.

— А когда о вине?

— Создаёте место, где ему удобно пить.

— Но кубок он держит сам.

— Именно.

На секунду между ними установилось почти согласие.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил Лефорт.

— Чтобы утром ваши бумаги не врали о тридцати семи учениках.

Улыбка стала тоньше.

— Вы думаете, я велел Келлеру приписать людей?

— Не знаю.

— Но подозреваете.

— Подозреваю, что красивое число вас не огорчило.

— Это не одно и то же.

— Знаю.

Лефорт немного помолчал, затем заговорил уже без прежней лёгкости:

— Роспись составляли ночью. Мастеров спрашивали через разных толмачей. Одни назвали учениками помощников, другие — всех русских при мастерской. Келлер свёл ответы одним словом.

— А вы не проверили.

— Не успел.

— Или не захотели задерживать хороший результат.

— Возможно.

Признание было слишком малым, чтобы назвать его виноватым, и достаточно большим, чтобы не считать глупцом.

— Вы опасная женщина, — добавил он.

— Потому что спрашиваю?

— Потому что оставляете человеку место для правды, но не позволяете спрятаться в нём целиком.

— Это похвала?

— Предупреждение.

Пётр потребовал ещё один тост. Разговор закончился сам собой.

Ближе к полуночи Аксинья нашла Василису в передней. Служанка держала шубу; на мех уже успели лечь снежинки, занесённые через открытую дверь.

— Сани готовы.

— Из Кремля была весть?

— Царевич долго не спал. Записку держал при себе. Потом уснул.

Василиса прикрыла глаза.

— Государь едет?

Аксинья не ответила сразу.

— Остаётся?

— Франц Яковлевич велел приготовить покои.

— А Анна Ивановна?

— Ещё здесь.

Кика вдруг стала невыносимо тяжёлой, хотя Анна ослабила булавку. Хотелось сорвать её перед гостями и швырнуть на пол вместе со всем достоинством русской царицы.

Вместо этого Василиса надела шубу и вернулась в зал.

Пётр сидел за столом с расстёгнутыми верхними застёжками кафтана; волосы упали на лоб. Рядом были Лефорт, Меншиков и несколько офицеров. Анна стояла у камина.

— Я возвращаюсь в Кремль, — сказала Василиса.

Пётр оторвался от разговора и поднял голову.

— Зачем?

— Алексей ждёт.

— Ночью поедешь?

— С охраной.

— Оставайся.

Одно слово, и Василиса не смогла понять, было это приказом или просьбой.

— Вы тоже останетесь?

— Останусь.

Она невольно повернула голову к Анне. Всего на мгновение — но Пётр заметил.

— Тогда я уеду.

Он медленно поставил кубок.

— Из-за неё?

Правда стояла у горла: да. Она не станет лежать в соседней комнате, слушая шаги мужа в коридоре, и не хочет утром встретить Анну с распущенными волосами. Но Лефорт ждал сцены. Василиса не собиралась дарить её ему.

— Утром я сказала сыну, что постараюсь вернуться. Потом заставила его ждать весь день. Сегодня он проснётся и увидит меня.

— Я его отец. Велю спать.

— Он уже спит.

— Тогда чего торопишься?

— Чтобы утром не объяснять, почему снова выбрала ваш двор вместо него.

— Я велел работать.

— Работу я продолжу завтра.

— А ежели не пущу?

Пьяный Пётр проверял уже не дело. Её.

— Тогда останусь по приказу. Но вы будете знать, кого именно удержали здесь.

Меншиков перестал улыбаться. Пётр встал и совсем немного покачнулся.

— Домой собралась — ступай.

— Утром вернусь к росписям.

— Возвращайся, коли не передумаешь.

— Не передумаю.

Василиса поклонилась.

— Доброй ночи, государь.

Он не ответил. Анна у камина не двигалась, Лефорт вдруг заинтересовался собственным бокалом, а Меншиков впервые за весь вечер казался старше своих лет.

В санях Аксинья сняла с Василисы кику. Несколько прядей запутались в креплениях, на виске снова выступила кровь. Аксинья промокнула её платком.

— Анна Ивановна булавку иначе поставила, — заметила она.

— Чтобы я не вернулась в зал окровавленной.

— Могла оставить.

— Могла.

За окнами Немецкой слободы продолжали гореть огни. В одном доме играла музыка, по снегу перебегали тени.

— Плакать будете? — спросила Аксинья.

— Возможно.

— Я никому не скажу.

— Спасибо.

— Волосы ей выдрать всё ещё можно.

Василиса неожиданно рассмеялась. Смех сорвался и перешёл в слёзы. Она закрыла лицо руками, не понимая, сколько в них было от Евдокии, а сколько от неё самой: унижение перед чужими людьми, рука Петра, протянутая другой женщине, память о матери, чей голос уже иногда приходилось восстанавливать по отдельным словам, и Алексей, уснувший с её запиской под подушкой.

Аксинья пересела ближе и молча позволила Василисе положить голову ей на плечо.

Сани тронулись.

Утром она вернётся к росписям. Уехать к сыну не значило отказаться от работы. За спиной оставались музыка, светлые окна и Пётр, который утром дал жене настоящее дело, а вечером напомнил, какое место она занимает в его жизни.