Письма под штукатуркой

– Почему особенно ему?

– Потому что он что-то ищет, – твёрдо сказал Илья. – Он не случайно вцепился в этот проект. Он что-то знает. Или догадывается. И этот архив, это «Собрание»… Возможно, это то, что ему нужно. Или ключ к чему-то, что ему нужно.

Он упаковал коробочку с письмом в чистый полиэтиленовый пакет.

– Я отнесу это в мастерскую, в сейф. Сделаем копии. А вы… попробуйте что-нибудь узнать об Анне Орловой. В вашей семье должны быть хоть какие-то следы.

Настя кивнула. В голове крутились обрывки детских воспоминаний: разговоры отца с тёткой, которую она видела раз или два, старый сундук на чердаке их собственного дома, который она боялась открывать… Дом, проданный после смерти отца. Что стало с теми вещами?

– Я попробую, – сказала она. – Но, Илья… «Там, где сердце дома». И «под защитой камня». Вы как каменщик… у вас есть догадки?

Он задумался, окидывая взглядом зал.

– Сердце дома… Это может быть буквально – печь, камин. Или образно – центр здания, может быть, та самая угловая комната на втором этаже, о которой ходят слухи. Или… подвал. Но подвал мы ещё не начинали расчищать. «Под защитой камня»… – Он вздохнул. – Это может быть что угодно: каменный фундамент, цоколь, каминный портал, даже каменная лестница. Всё, что сделано из камня и имеет полость.

– Это как искать иголку в стоге сена, – с отчаянием прошептала Настя.

– Не совсем. У нас есть подсказка. – Он указал на письмо в пакете. – «Ищи подсказки в том, что осталось от нас. В наших именах, в датах, в стенах этого дома. Он помнит всё». Это не просто красивые слова. Это указание. Архитектор, – он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул огонёк азарта, – ваш ход. Имена, даты, стены. Начнём с архитектурного плана. Есть ли там что-то необычное? Символы, маркировки?

Мысль была гениальной в своей простоте. Настя почувствовала, как к ней возвращается профессионализм, вытесняя панику.

– План! Да, конечно. У меня есть отсканированные копии старых чертежей из областного архива. Они неполные, но… Давайте в кофейню. У меня там ноутбук.

Они вышли из холодного, мрачного дома в хмурое утро. Мир за стенами казался нереальным, затянутым грязноватой плёнкой. По дороге они молчали, каждый погружённый в свои мысли. Настя несла в себе жужжащий улей вопросов. Кто была Анна? Что за трагедия их разлучила? Куда делся Сергей? И главное – где этот проклятый архив?

В кофейне было пусто. Марина, увидев их мрачные лица и спешку, лишь подняла брови, но не стала расспрашивать, лишь кивнула на свободный столик и продолжила замешивать тесто.

Настя достала ноутбук, запустила его. Илья сел рядом, слишком близко, от него пахло камнем, холодом и чем-то металлическим – честным трудом. Она открыла папку с архивными сканами. Чертежи дома были сделаны тушью на кальке, местами расплывшейся, местами порванной. Планы этажей, фасады, разрезы.

– Смотрите, – Настя увеличила изображение плана первого этажа. – Вот парадный зал, где мы были. Вот прихожая, кабинет, зимний сад… Ничего необычного. – Она переключилась на второй этаж. – Спальни, гардеробные, вот эта угловая комната… помечена как «кабинет №2» или «будуар». Никаких тайных комнат, сейфов на плане нет.

– А подвал? – спросил Илья.

– Подвал только схематично. Там котельная, кладовые для угля, винный погреб. Всё стандартно.

Она перебирала чертежи, чувствуя нарастающее разочарование. Может, это всё вымысел? Красивая легенда?

– Подождите, – Илья положил палец на экран. – Что это?

Он указывал на небольшой участок плана первого этажа, рядом с большой печью, разделявшей гостиную и столовую. Там был начерчен небольшой квадратик, обведённый не сплошной, а пунктирной линией. И рядом, мелким, едва читаемым почерком, было написано: «ниша? закл?».

– Ниша. Закладка, – перевела Настя. – Строительная ниша? Или… тайник? Но она помечена вопросительным знаком. Как будто сам архитектор не был уверен.

– Координаты? – спросил Илья.

Настя сверилась с масштабом, быстро сделала расчёты на бумаге.

– Это в южной стене. Рядом с печью, но не в ней. На высоте… примерно семь кирпичей от пола.

– Там, где сердце дома, – тихо сказал Илья. – Печь – это сердце. И «под защитой камня». Стена – это камень и кирпич.

Они переглянулись. В глазах у обоих горел одинаковый огонь – охотничий, исследовательский.

– Нужно проверить, – сказала Настя.

– Сейчас, – согласился Илья. – Но осторожно. Если там что-то есть… и если это увидит кто-то ещё…

Они вернулись в дом, теперь уже с конкретной целью. Настя взяла с собой лазерный дальномер и планшет. В гостиной они подошли к массивной, полуразрушенной печи. Стена рядом с ней была покрыта толстым слоем старой краски и обоев.

– Здесь, – Настя сделала отметку на стене мелом, согласно расчётам. – Примерно здесь должна быть эта ниша, если она существует.

Илья взял в руки небольшое зубило и киянку. Он не стал долбить что попало. Сначала он простукал стену, прислушиваясь к звуку. Глухой, ровный стук. Никаких пустот. Его лицо выразило разочарование.

– Сплошная кладка. Может, план ошибочный? Или нишу заложили позже?

– Попробуем чуть левее, – не сдавалась Настя. – План мог быть неточным.

Они проверили ещё несколько участков. Ничего. Стена была монолитной. Час напряжённой работы не дал результатов. У Насти начала болеть спина от неудобной позы, а разочарование превращалось в тяжёлую глыбу в груди. Может, это дикая goose chase? Погоня за призраком?

Илья отложил инструмент, вытер пот со лба.

– Не выходит. Либо её нет, либо… мы ищем не там. «В наших именах, в датах», – процитировал он. – Что это может значить?

Настя прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Имена. Даты. Сергей. Анна. 1947 год. 17 октября… День написания письма. А что, если…

– Илья, а есть ли в кладке дома закладные камни с датами? Или именами мастеров? Такое иногда делали.

– Бывает, – кивнул он. – Обычно на фасаде, на цоколе. Но внутри… реже. Нужно смотреть.

Они снова вышли, теперь уже обойдя дом снаружи. Осматривали цоколь, углы, наличники. Никаких надписей. Уже смеркалось, и холодный ветер гнал по пустынной улице рваные клочья тумана.

– Завтра, – сказал Илья, видя, как Настя ёжится от холода. – Сегодня мы оба не в форме. Нужно отдохнуть, подумать.

Они молча пошли по направлению к кофейне. У её крыльца Настя остановилась.

– Илья, спасибо. За… всё. За то, что не скрыл находку. За помощь.

Он смотрел на неё, и в сумерках его лицо казалось высеченным из того же тёмного камня, что и дом.

– Это не ваша личная история, Анастасия. Это история этого места. И я… я чувствую долг. Перед дедом. Перед домом. – Он помолчал. – Будьте осторожны. Ковалёв сегодня звонил Марине, спрашивал, не видел ли она нас вместе. Он что-то чует.

– Что ему от нас нужно? – с тоской спросила Настя.

– Власть, – просто ответил Илья. – Над ситуацией. Над людьми. Над прошлым, которое можно продать или использовать. Он ненавидит то, чего не может контролировать. А прошлое… оно неуправляемо. Оно вылезает такими вот письмами.

Он повернулся, чтобы уйти, но Настя окликнула его.

– Илья! А вы… вы верите в то, что дом «помнит»?

Он обернулся. В его глазах отразился свет из окна кофейни – тёплый, живой.

– Я верю в камень, – сказал он. – Он не помнит. Он – и есть память. Молчаливая, тяжёлая, но вечная. Спокойной ночи, Анастасия.

Он ушёл, растворившись в сгущающихся сумерках. Настя стояла на крыльце, глядя ему вслед, и вдруг почувствовала не просто союзничество, а что-то большее – связь, протянутую через время и камень. Они были теперь сообщниками в этом тихом, опасном расследовании.

Войдя внутрь, она столкнулась с Мариной.

– Ну что, клад нашли? – спросила та, но шутка не удалась, лицо было серьёзным.

– Не клад, – устало ответила Настя. – Письмо. От моего предка к моей же предке. 1947 год. Мар, что ты знаешь об Анне Орловой?

Марина налила две кружки горячего чая.

– Мало. Старожилы говорили, что была такая женщина. Уехала из города в конце сороковых, почти сразу после ареста её брата или мужа… не помню. Говорили, она была учительницей. И что после её отъезда в доме стали происходить странные вещи. То свет в окнах, то шаги. Говорили, она что-то оставила. Или что-то ищет.

Настя вздрогнула. «Или что-то ищет». Как они сейчас.

– Куда она уехала?

– Не знаю. Может, в Ленинград? Или ещё куда. Пропала. Как и многие тогда.

Настя допила чай, чувствуя, как усталость накрывает с головой. Она поднялась в свою комнату, но вместо того чтобы лечь, села за стол. Достала блокнот и начала записывать всё, что узнала. Имена, даты, факты. Потом открыла ноутбук и зашла в редкую, сохранившуюся у неё папку с оцифрованными семейными фотографиями. Она листала их, всматриваясь в лица. Вот отец, молодой. Вот дед. А вот… незнакомая фотография. Женщина лет тридцати, в строгом платье, с высокой причёской. На обороте, детской рукой (отца?), выведено: «Тётя Анна. 1938».

Вот она. Анна Васильевна Орлова. У неё были грустные, очень большие глаза и тонкие, сжатые в твёрдую линию губы. Она смотрела прямо в объектив, и в её взгляде читалась не покорность, а вызов. Тихая, ледяная решимость.

Настя увеличила изображение. На шее у женщины висел кулон. Непростой. Что-то вроде печатки или маленького медальона. Форму разглядеть было невозможно, но… Настя присмотрелась. Уж не вензель ли это? Переплетённые буквы?

Её сердце заколотилось. Она схватила листок, на котором сделала копию письма (Илья прислал фото на телефон). Посмотрела на оттиск печати на конверте. «С» и «О». Переплетённые. Совпадение? Или… ключ?

Она распечатала фотографию Анны как можно крупнее. Да, кулон. Он был слишком мал на снимке, но форма… Она казалась похожей.

Настя откинулась на спинку стула, охваченная дрожью. Кулон. Печатка. Ключ? «Ключ от тайника – у нашего общего друга. Он знает, что делать. Если я исчезну, он передаст его тебе. Только тебе».

А если не передал? Если не успел? Если кулон так и остался у Анны, а потом затерялся? Или… если он не у Анны, а спрятан там же, в доме? Или его нашёл и спрятал дед Ильи?

Мысли неслись вихрем. Она смотрела на фотографию сурового, красивого лица Анны Орловой. Женщины, которая, возможно, так и не получила ключ от своей тайны. Женщины, чьё прошлое теперь стучалось в дверь к её праправнучке.

За окном совсем стемнело. Настя подошла к нему и снова посмотрела в сторону Дома Рощина. Он был тёмным силуэтом на фоне немного более светлого неба. И вдруг… да нет, не может быть. В угловом окне второго этажа, в том самом «будуаре», мелькнул слабый, желтоватый свет. Не электрический. Свечной. Он горел ровно несколько секунд, а затем погас, словно кто-то задул пламя.

Настя замерла, не в силах пошевелиться. Холодный пот выступил на спине. Это не было игрой света. И не галлюцинацией. Кто-то был в доме. Кто-то, кто знал о тайнике. Или искал его. Или… охранял.

Она схватила телефон, чтобы позвонить Илье. Но остановилась. Что она скажет? «Я видела призрак»? Он подумает, что она сошла с ума от усталости. Но свет был реальным.

Она опустила телефон, продолжая смотреть в темноту, где только что горел огонёк. Дом не просто помнил. Он бодрствовал. И наблюдал. А они с Ильей были всего лишь новыми актёрами в его старой, бесконечной пьесе. Завтра она войдёт в него снова. И на этот раз поднимется на второй этаж. В ту самую комнату. Она должна была узнать, кто или что зажигает там свет.

Глава 6. Визит к отцу.

Туман за ночь не рассеялся, а лишь сгустился, превратив Кожино в монохромный рисунок тушью. Контуры домов плавали в молочной дымке, звуки были приглушёнными, далёкими. Этот мир словно отступил на шаг, готовясь к чему-то важному.

Настя ждала Илью у входа в кофейню, кутаясь в шарф. Она почти не спала – образ свечи в окне второго этажа стоял перед глазами, сливаясь с лицом Анны Орловой из фотографии. Она скачала изображение кулона в хорошем разрешении и распечатала. Теперь этот листок лежал у неё во внутреннем кармане, как талисман или, может быть, карта.

Илья появился из тумана беззвучно, как призрак. Он был в той же тёмной куртке, лицо казалось ещё более уставшим, чем вчера.

– Готовы? – спросил он без предисловий.

– Да. Он… что, согласился нас видеть?

– Не совсем. Он сказал: «Пусть приходит, если не боится старого ворчуна». Это максимально гостеприимное приглашение, какое он мог сделать.

Они пошли не по центральным улицам, а по глухим переулкам, петляя между покосившимися заборами и сараями. Окраина. Дом Олега Савельева стоял в конце тупиковой улицы, упиравшейся в заброшенный пустырь, заросший бурьяном и молодыми ёлочками. Дом был старым, одноэтажным, бревенчатым, когда-то покрашенным в синий цвет, теперь облезшим до серого дерева. Но он поражал своей… ухоженностью. Ни одна доска не скрипела, ставни были плотно подогнаны, на крыше – свежий тёмный шифер, а у крыльца аккуратно сложена поленница дров, прикрытая брезентом. Это был не дом отчаявшегося человека, а крепость отшельника, сознательно отгородившегося от мира.

Во дворе, несмотря на позднюю осень, цвели несколько кустов хризантем – жёстких, ярко-жёлтых, будто выкованных из металла. И пахло не затхлостью, а дымом из трубы, смолой и свежеструганным деревом.

Илья, не колеблясь, поднялся на крыльцо и постучал в дверь своеобразным ритмом: два коротких, один длинный. Свой пароль.

Изнутри послышалось шарканье, щелчок засова, и дверь открылась.

Олег Савельев был не таким, как представляла Настя. Она ждала сгорбленного, опустившегося старика. Перед ней стоял высокий, прямой, как ствол сосны, мужчина. Лет семидесяти, но с мощными плечами и руками, которые и сейчас могли бы удержать тяжёлый камень. Лицо было изрезано глубокими морщинами, как руслами высохших рек, но кожа – обветренной, жёсткой, а не дряблой. Волосы, коротко остриженные, были белыми, как первый снег. Но главное – глаза. Тёмно-серые, почти чёрные, глубоко посаженные. В них горел не огонь безумия или озлобленности, а холодный, ясный, неумолимый свет разума. Он смотрел на Настю оценивающе, без приветствия, а затем перевёл взгляд на сына.

– Вошёл бы уже, холод пускаешь.

Голос был низким, раскатистым, с характерным каменщицким хрипом, но без дрожи.

Они вошли в сени, а затем в основную комнату. Внутри было чисто, аскетично и… неожиданно уютно. Большая русская печь, добротный деревянный стол, лавки вдоль стен, несколько старых, но крепких стульев. На полках – не хлам, а инструменты, аккуратно разложенные по видам и размерам: стамески, рубанки, ножовки. На стене – увеличенная, в самодельной рамке, фотография молодого Олега с женой (красивая женщина с мягкой улыбкой) и маленьким Ильёй на руках. И книги. Неожиданно много книг: по геологии, истории, архитектуре, старые справочники по каменному делу.

– Садитесь, – бросил Олег, указывая на стол. Сам остался стоять, прислонившись к притолоке печи, скрестив на груди мощные руки. – Илья сказал, у вас вопросы. Какие могут быть у московской архитекторши вопросы к старому каменщику?

Тон был откровенно враждебным. Настя почувствовала, как съёживается внутри, но заставила себя выпрямиться.

– Здравствуйте, Олег… Олег Иванович. Вопросы не столько по каменному делу, сколько по истории. По Дому Рощина.

При упоминании дома старик не дрогнул, но его взгляд стал ещё более пристальным, будто сканирующим.

– Дом стоит. Разваливается. Что там ещё за история?

– Мы нашли кое-что, – осторожно начала Настя. – При реставрационных работах.

Олег перевёл взгляд на Илью. Тот молча кивнул, подтверждая.

– И что же вы там, в своих московских чертежах, не предусмотрели? – спросил старик с едва уловимой издёвкой.

– Мы нашли тайник, – прямо сказал Илья, устав от прелюдий. – В кладке. Письмо. 1947 года. От Сергея Орлова к Анне Орловой.

Наступила тишина. Тихая, но звенящая, как натянутая струна. Настя увидела, как пальцы Олега, лежащие на согнутой в локте руке, непроизвольно сжались, костяшки побелели. Но лицо оставалось каменной маской. Только в глубине тёмных глаз что-то мелькнуло – мгновенная, дикая вспышка… страха? Паники? И тут же погасла, задавленная железной волей.

– Ну и нашли. Старые бумажки. Чего ждали от старого дома? Люди жили, писали друг другу. – Он отмахнулся, словно от назойливой мухи. – К моему делу отношения не имеет.

– Письмо упоминает «общего друга», который должен был передать ключ, – не отступал Илья. Его голос был спокойным, но твёрдым. – Каменщика. Дед Игнат, да?

Олег замер. Казалось, он даже перестал дышать. Комнату наполнило напряжённое молчание, в котором было слышно только потрескивание дров в печи.

– Мой отец, – сказал Олег наконец, и голос его звучал глухо, будто из-под земли, – был честным мастером. Делал свою работу и держал язык за зубами. В те времена это было единственным способом выжить. И я научился тому же. Выживать. И молчать.

– Но вы знаете, о чём это письмо, – настаивала Настя. Её собственный голос прозвучал удивительно уверенно. – Вы знаете, что такое «Собрание». И где оно может быть.

Олег медленно отодвинулся от печи и сделал несколько шагов к столу. Он был огромным, и его приближение ощущалось физически, как нарастающее давление.

– Молодая женщина, – произнёс он, и каждое слово падало, как тяжёлый булыжник, – вы играете с огнём. Вы копаетесь в вещах, которые давно следовало оставить в покое. Эти истории… они не закончились. Они просто уснули. И своим любопытством вы можете разбудить не то, что хотели бы найти.

– Что вы имеете в виду? – спросила Настя, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

– Я имею в виду, что в этом городе у стен есть уши, а у прошлого – длинные, цепкие руки. Орловы… – он произнёс фамилию с каким-то странным, горьким почтением, – они принесли много беды. И себе, и тем, кто был рядом. И кажется, их судьба не отпускает своих. – Он посмотрел прямо на Настю, и в его взгляде было что-то почти пророческое. – Вы похожи на неё. На Анну. Тот же взгляд. Упрямый. Не знающий страха. Или не показывающий его.

Это сравнение ошеломило Настю. Она не знала, что чувствовать – гордость или ужас.

– Я хочу понять, – сказала она просто. – Хочу понять, что произошло. И, может быть… помочь. Если что-то можно ещё спасти.

Старик смотрел на неё долго, будто взвешивая её искренность на невидимых весах. Потом его взгляд перешёл на Илью, и в нём мелькнуло что-то сложное – усталость, боль, и тень того самого страха.

– И ты ввязался в это, сын? – спросил он.

– Я ввязался в реставрацию дома, – ответил Илья. – А это оказалось частью дела. Дед хранил эту тайну. Молчал. А теперь она вылезла наружу. Игнорировать её – значит осквернить его молчание. Он что-то защищал. Я хочу знать что.

Олег тяжело опустился на стул напротив Насти. Скрип дерева прозвучал громко в тишине. Он достал из кармана жилетки самокрутку, долго, с трясущимися от возраста, но всё ещё уверенными пальцами раскуривал её. Дым, едкий и терпкий, заполнил комнату.

– Хорошо, – сказал он наконец, выпустив струйку дыма. – Спросите. Три вопроса. Больше не дам. И не гарантирую, что отвечу.

Настя и Илья переглянулись. Это была уступка.

– Первый вопрос, – начала Настя. – Что такое «Собрание», которое искали у Сергея Орлова?

Олег затянулся, прикрыл глаза.

– Архив. Не купеческий, не хозяйственный. Исторический. Хроники. Дневники первых Рощиных, которые строили не только дома, но и весь этот край. Письма, карты, свидетельства о сделках, о людях… О многом. В том числе о том, что не вписывалось ни в царскую, ни в советскую историю. Правда. Голая и неудобная. Такая, за которую в сорок седьмом могли стереть в лагерную пыль. И не только тогда.

– И он спрятал его? – спросил Илья.

– Это уже второй вопрос, – буркнул Олег, но всё же кивнул. – Спрятал. Где – не знаю. Дед знал. Или догадывался. Но мне не сказал. Только одно… – Он запнулся, будто борясь с собой. – Перед смертью, когда уже бредил, говорил: «Охраняй сердце. Камень не выдаст». Я думал, это бред. А теперь… – он посмотрел на письмо, которое Илья осторожно положил на стол.

– Третий вопрос, – сказала Настя, чувствуя, как время истекает. – Ключ. Кулон или печатка с вензелем «СО». Он у вас?

Олег резко поднял на неё глаза. В них вспыхнула настоящая паника, быстро подавленная.

– Откуда вы…? – он оборвал сам себя. – Нет. Не у меня. Дед, кажется, отдал его Анне. Или… должен был отдать. Она уехала внезапно. После того как Сергея забрали. Сгорел их дом на окраине – странный пожар, только их дом. Говорили, она что-то вынесла из огня. А потом исчезла. Может, ключ был с ней.

Настя медленно достала из кармана распечатку с фотографией Анны и указала на кулон.

– Это он?

Олег взял листок дрожащей рукой, поднёс близко к глазам. Смотрел долго. Потом кивнул, один раз, резко.

– Да. Похоже. Она редко его снимала. Говорили, семейная реликвия.

Настя почувствовала разочарование. Значит, ключ утрачен. Сгорел или уехал с Анной в неизвестность.

– Но, – неожиданно добавил Олег, положив листок на стол, – есть одна вещь. Дед, когда работал в доме последний раз, перед самой войной, сделал… копию. Оттиск. На случай, если оригинал потеряется. Он был мастером по камню и по металлу. Он мог.

– Где этот оттиск? – почти вскрикнул Илья.

Олег посмотрел на сына с нескрываемой горечью.

– Ты думаешь, если бы я знал, я бы молчал все эти годы? Я бы… – он сжал кулаки. – Меня тоже спрашивали. Не раз. И не только в сорок седьмом. Позже. Уже в семидесятые. Люди в хороших костюмах. Интересовались историей дома. И архивом Рощиных-Орловых. Я говорил, что ничего не знаю. И они… поверили. Ценой моей репутации. Ценой того, что меня выгнали с работы, объявили вором. Чтобы я точно знал, что значит молчать.

Илья побледнел.

– Отец… Ты никогда…

– А зачем? Чтобы ты пошёл мстить призракам? Чтобы на тебя тоже повесили клеймо? – Олег говорил с горькой страстью. – Я принял это. Как плату за молчание деда. За его честь. И надеялся, что на мне цепь и оборвётся. А теперь вы… – он махнул рукой, охватывая жестом и Настю, и сына, – начинаете всё сначала.

Настя сидела, потрясённая. Вся глубина трагедии открывалась перед ней. Молчание через поколения. Жертва, принесённая ради сохранения тайны. И страх, который не умер.

– Но теперь письмо найдено, – тихо сказала она. – Тайна просится наружу. И есть те, кто всё ещё её ищет. Петр Ковалёв.

При этом имени Олег съёжился, будто от удара. Его лицо исказилось гримасой настоящей, животной ненависти.

– Ковалёв… – прошипел он. – Падаль. Сын падали. Его отец был тем самым «специалистом» из органов, который вёл дело Орлова. Он искал архив не для государства. Для себя. Он знал, что там можно найти – земли, права, компромат на новых хозяев жизни. Он хотел нажиться. И, видно, не оставил эту идею. Передал сыну. Как фамильную болезнь. – Он посмотрел на Настю. – Берегитесь его. Он не остановится. Он почуял кровь. Вашу кровь, девочка.

В комнате стало холодно, несмотря на жар печи. Настя понимала, что попала в центр давнего противостояния, корни которого уходили в самые тёмные времена.

– Что нам делать? – спросил Илья, глядя на отца не как на врага, а как на союзника, наконец-то раскрывшего карты.

Олег задумался, его взгляд стал отстранённым, обращённым вглубь себя.

– Ищите оттиск. Если дед его сделал, он не стал бы прятать далеко. Он верил в простые решения. «Что хорошо спрятано, лежит на виду». Ищите там, где его душа. В мастерской. В камне. В… – он запнулся, будто что-то вспомнил. – Он любил повторять одну странную фразу, когда работал: «Каждая кладка имеет своё сердце – замковый камень. Найди его – и вся стена откроется».

«Замковый камень». И «сердце дома». Настя почувствовала, как в голове чтото щёлкает.

– В печи? – предположила она. – В камине? Замковый камень арки?

– Возможно, – согласился Олег. – Но в доме Рощина несколько печей и каминов. И все разные. Дед делал не все. – Он помолчал. – Больше я ничего не скажу. Уходите. И… будьте осторожны. Не доверяйте никому.

Это было прощание. Они встали. Илья, к удивлению Насти, подошёл к отцу и молча, крепко обнял его за плечи. Старик сначала напрягся, потом расслабился, и его рука на мгновение легла на руку сына. Без слов. Но в этом жесте было больше понимания и прощения, чем в часах разговоров.

На улице туман начал рассеиваться, превращаясь в холодную морось. Они шли молча, каждый переваривая услышанное.

– Прости, – наконец сказал Илья. – Я не знал. Обо всём этом.

– Он защищал тебя, – ответила Настя. – Как его дед защищал тайну. Это… семейная черта, похоже.

Она попыталась шутить, но голос дрогнул.

– Что будем делать? – спросил Илья.

– Искать замковый камень. И оттиск. Сначала в мастерской. Твой дед мог оставить его среди своих вещей.

Они направились к «Камню времени». По дороге Настя проверяла телефон. Было несколько пропущенных звонков от Петра и одно сообщение: «Настя, срочно нужна встреча. Касается финансирования. Есть вопросы по твоему перерасходу. 18:00, мой отель». Тон был сухим, угрожающим.