Тихий орден. Его якорь

Я ставлю поднос на подоконник. Хлеб, варёное зерно, ломоть чего-то мясного — наверху, видимо, решили, что расходник должен быть упитанным.

— Ешь.

— Сначала ты сядь.

— Я не голодна.

— Я не про голод. — Он поднимает голову. — Ты весь день стояла. У тебя отёк на правой ноге, ты переносишь вес на левую. Сядь, Соль, а то через год я буду вспоминать якорь, который хромал.

Я сажусь на край кровати — нарочито неловко, не в его сторону, — и он наконец берёт хлеб.

Ест он медленно, по-человечески. Это почему-то хуже всего: смотреть, как он ест.

— Расскажи про них, — говорю я.

— Про кого?

— Про восемь. — Я киваю на угол. — Ты сказал, что помнишь имена.

Он перестаёт жевать.

— Зачем тебе?

— Затем, что я каждую ночь сплю в комнате, где на стене выцарапаны восемь мёртвых девчонок, — говорю я. — Если я буду знать, кто они, это будет не кладбище, а соседки. С соседками не так страшно.

Он долго молчит. Потом ставит хлеб на поднос и говорит:

— Мари пела. Плохо, всё время не в такт, но она пела, когда я переставал дышать, потому что от её голоса я вспоминал, что дышать надо. Этта была злая, как сотня ос. Она дважды пыталась меня убить и один раз почти смогла. Клён боялась темноты и всё равно спускалась сюда каждый вечер. Дана читала мне вслух учебники, я до сих пор помню наизусть про структуру Пелены — вот это, кстати, единственное, что в этой комнате пригодилось.

— А Тэя?

— Тэя молчала шесть месяцев. — Он смотрит в стену. — А на седьмой заговорила, и я понял, что лучше бы молчала.

— Что она сказала?

— Что Пелена зовёт меня по имени, — говорит он. — И что я отвечаю.

Пламя свечи дёргается.

— Лисса, — продолжает он ровно, — придумала правило про три шага. Юна написала половину этих царапин на стене. Восьмая… — Он замолкает.

— Восьмая — я, — говорю я.

— Восьмая была Соль, — говорит он. — Как ты. И она была первой, кто попросил не запоминать её имя.

Я смотрю на него.

— Её звали Соль?

— Её имя было Соль, — повторяет он. — А на стене твоё.

В комнате становится очень тихо. В окне багровый луч гаснет, словно кто-то наверху задул небо.

— Ты врёшь, — говорю я.

— Я не умею, — отвечает он. — Одно из проклятий Тихого: мне физически трудно. Пелена такого не любит.

Я встаю. Делаю шаг назад — раз. Второй — два. Третий — три.

— Хорошо, — говорит он одобрительно. — Видишь, ты уже запомнила.

— Хорошо? — повторяю я. — Ты только что сказал, что у меня имя мёртвой девушки.

— У тебя имя девушки, которая умерла в этой комнате, — говорит он. — Это не одно и то же. — Он откидывается на цепи. — Хочешь совет, Соль? Не ищи, почему так. Ищи, кому это выгодно.

— А тебе?

— Мне выгодно, чтобы ты прожила год. — Он улыбается одним углом рта. — Мне вообще очень выгодно, чтобы кто-то в этом городе жил достаточно долго, чтобы я успел его запомнить.

Ночью я не сплю. Лежу на спине, смотрю в потолок, где нет ни одной трещины, и считаю шаги до его луны света — семь, — а он дышит медленно, в два с половиной раза медленнее человека.

На третьем часу я всё-таки засыпаю.

И во сне кто-то очень похожий на меня поёт не в такт.

Глава 6. Осмотр

На второй день всех послушниц водили на осмотр, и это было хуже весов.

Весы — это публично: двор, толпа, аплодисменты, кто-то смеётся. Осмотр — это по одному, за дверью, в комнате, где пахнет карболкой, и никто никогда не рассказывает, что там было, потому что рассказывать нечего и потому что стыдно.

— Раздевайтесь до рубахи. На кушетку. Не разговаривать.

Лекарь был старый, в очках, и он трогал холодными руками и не смотрел в лицо, и от этого было легче.

— Дышите. Ещё. Не дышите. Кашляйте. — Он заглядывал в глаза, в горло, поворачивал голову влево и вправо. — Руки вперёд. Ладони вверх.

Он долго смотрел на мои ладони.

— Что это?

— Где?

— На левой. — Он взял мою руку и положил мою же ладонь себе на ладонь. — Вот здесь. Холодное.

Я посмотрела. На левой ладони, у самой линии, было место, где кожа не чувствовала. Не болело, не чесалось — не чувствовала, точно там был кусочек чужого.

— Не знаю, — сказала я. — Оно всегда такое. С детства.

— С детства?

— Наверное.

Он записал что-то в лист, и я не видела, что, потому что он писал, прикрывая рукой.

— А болит?

— Нет.

— Холодно?

— Нет.

— А если надавить?

— Ничего.

Он отложил перо и сказал:

— Одевайтесь.

И больше ничего не сказал. Ни объяснения, ни утешения, ни вопроса. Я оделась и вышла, и в коридоре стояла очередь, и все смотрели на меня, и я сказала: «Ничего особенного».

Вот так и появляются те самые строки, которые потом читают через двести лет.

Через год я читала в папке с сургучом чужую запись, сколотую к делу скрепкой, и там было почти про меня:

«При осмотре якоря (жен., 19 лет) отмечено: на левой ладони участок кожи, не чувствующий холода, размером с монету. Якорь объяснила: „здесь всегда холодно“. Через две недели якорь переведён. Через три — умер. Я не знаю, что это было. Я написал „не выявлено“».

Девятнадцать лет. Значит, она пришла на год позже меня и на год раньше — в другую сторону.

А про мою ладонь в моём листе было написано коротко: «Особых отметин не выявлено. Взвешивание: трещина».

Трещина — это когда стрелка не встаёт ни на ноль, ни на число, а дёргается.

С этой трещины всё и началось. И, если честно, я до сих пор не знаю, что она такое: то ли я была поломкой, которую решили использовать, то ли первой, у кого весы сломались правильно.

Дальше в тот день была кровь.

Кровь берут всем послушницам — не для Тихого, а в запас, для госпиталя. Это называется «добровольная сдача», и это тоже галочка в бумаге: сдал — значит, здоров, значит, годен.

Кровь брали в том же коридоре, за перегородкой, и там стояла девчонка из приюта, которая боялась иглы, и её держали двое, и она всё повторяла:

— Я не буду, я не буду, я не буду.

— Будешь, — сказал служащий. — Ты подписала.

— Я не знала, что подписывала!

— Все не знают. Руку.

И вот здесь я впервые в жизни подписала бумагу, которую не читала.

Их было две. Первая — о том, что я согласна на осмотр и на сдачу крови. Вторая — та самая, с семью пунктами, о которой я узнала только через год, из разговора в очереди у третьего окна.

— Подписывайте здесь и здесь.

Я подписала. Перо было плохое, кончик раздвоенный, и я старалась вывести «Соль Вира» красиво, потому что это была единственная красивая вещь, которая от меня осталась.

— Дочитайте, — сказал вдруг служащий.

— Что?

— Дочитайте, — сказал он и посмотрел на меня устало. — Я обязан сказать. Я говорю всем. За тридцать лет дочитали четыре человека.

Я взяла бумагу и стала читать. Там было про порядок, про обязанности, про то, что Орден не отвечает за повреждения, полученные при исполнении…

— До седьмого пункта не надо, — сказал служащий.

— Почему?

— Потому что вам от этого будет только хуже. — Он забрал лист. — Седьмой пункт читают в конце, когда всё уже решено. Он для тех, кто останется.

Я тогда не поняла и подписала.

Через год, когда я стояла в канцелярии у окна три и просила показать мне форму, писарь сказал мне: «Я тридцать лет работаю в этом окне. Через меня прошло триста двадцать восемь согласий. Все подписаны. Хотите знать, сколько человек дошли до седьмого пункта?»

Ни один.

Так мы все и подписываем: двадцать девушек в коридоре, с иглой, с плохим пером, с желанием вывести своё имя красиво. Нас не обманывают. Нам даже говорят «дочитайте».

В тот момент, когда нам это говорят, в голове другое: дадут ли поесть, отрежут ли волосы, поеду ли я домой.

Глава 7. Крик в третью ночь

Третий удар колокола в Вейле — не звук. Это толчок воздуха.

Я уже знаю это к третьей ночи: первый удар ты слышишь, второй проходит через тебя, а третий — просто отодвигает весь мир на полтона влево. Меня учили в приграничье не пугаться.

В приграничье учили пугаться правильно.

Я просыпаюсь за мгновение до третьего. Свеча у двери горит ровно, и в её свете мой силуэт на стене дышит не в такт со мной.

Окно — полоса под потолком — открыто.

Я точно знаю: оно заколочено, я проверяла, я даже нашла, где гвозди вбиты в раму так, что шляпки спилены, чтобы никто не вытащил.

Оно открыто.

И снаружи, с той стороны, где должна быть стена до неба, говорит голос.

— Вира, — говорит он. — Ну что ты боишься. Три шага всего.

Голос мой.

Я стою на коленях на кровати и смотрю на своё лицо в чёрном прямоугольнике окна. Оно не отражается — в окне нет ни неба, ни стены, ни дождя. Только я, только тьма, и этот голос.

— Пойдём, — говорит он мне моим голосом. — Там такие же девчонки. Ты им расскажешь про ложку. Ты же хранишь какую-то дурацкую ложку.

Ложка. Я никому не говорила про ложку.

Я слышу, как у меня стучат зубы, — и понимаю, что уже стою на полу. Что уже сделала два шага к окну. Что третий шаг — уже занесён.

И тогда сзади в пол впивается железо.

Цепи Дарроу рвут камень со звуком, от которого содрогается старый потолок. Он оказывается рядом слишком быстро для человека, прикованного к полу, — и закрывает окно ладонью.

Просто ладонью. Пальцы ложатся на чёрный проём, и там, где стекло касается кожи, кожа становится серой.

Окно кричит.

Тот же звук, что и весы во дворе: высокий, живой, с рвущимися связками. Секунда — и он стих, и в мире снова только мы, свеча и растрескавшийся камень.

Дарроу стоит, пригнув голову к плечу, цепи натянуты до звона — и с его ладони капает.

— Три шага, — говорит он. — Я тебе вечером сказал три шага, а ты утром не слышала.

Я сползаю по кровати на пол.

— Оно назвало меня Вирой.

— Оно называет всех. — Он опускается на колени, и я вижу, что его трясёт — мелко, ровно, как от холода. — Это не имя, Соль. Это приманка. Она берёт то, что ты носишь на себе, и зовёт этим.

— Почему она не может так с другими? Почему девчонки из общежития спят и не слышат?

Он молчит.

— Почему, Дарроу?

— Потому что они не якоря, — говорит он. — Якоря слышат.

— Восемь девчонок тоже слышали?

— Все.

— И сколько из них открыли окно?

Он смотрит на свою ладонь. На ней нет раны, нет крови — кожа серая, как зола.

— Восьмая, — говорит он. — Юна. На девятую ночь. — Он поднимает глаза. — Она говорила голосом, который услышала в окне, четыре часа. Я не смог дотянуться.

— А почему смог сейчас?

Я сама не знаю, зачем я это спросила.

Он не отвечает. Он смотрит на меня так, как смотрят на цифру, которая не сходится.

— Потому что ты, когда испугалась, — говорит он наконец, — не побежала к двери. Ты пошла к окну, но остановилась. — Он отворачивается. — Обычно все сначала бегут к двери. К двери тянет страх. К окну тянет она.

— И что это значит?

— Что тебя держит не страх, — говорит он. — Плохо, Соль. Меня держит тоже не страх. Нас с тобой поэтому, наверное, и сложили в одну комнату.

Цепи снова уходят в пол, и он садится там, где сидел, — в самый угол, чтобы свеча не доставала.

Я сижу на полу и понимаю, что у меня отнялось не только дыхание. У меня отнялась мысль: я всю жизнь считала главным, что могу уйти. А уйти, оказывается, можно только до того, как тебя позовут по имени.

— Спи, — говорит он из темноты.

— Я больше не могу закрыть глаза.

— Тогда не закрывай. — Голос у него усталый. — Смотри на меня и слушай, как я дышу. У меня медленно, тебе будет скучно, скука — лучший сонник.

Я смотрю на него.

И только на пятом его вдохе понимаю, что он сжимает серую ладонь в кулак — так, как сжимают, когда очень больно, но не хотят, чтобы это заметили.

Глава 8. Дверь наверх

Стены в подвале старые, и старые стены всегда врут.

Я замечаю это на утро после третьей ночи: восьмое правило на стене, дописанное тем же дрожащим почерком, что и третье, — «Не ищи дверь, если не собираешься ею пользоваться». Имя под ним выцарапано так глубоко, что камень выкрошился.

Дверь я нахожу за кроватью, в углу, где высечены имена. Восемь имён вырезаны там не просто так. На них нажимают — все восемь, в порядке стены сверху вниз, — и камень отходит на ширину плеча.

За ним каменный мешок с лестницей, вырубленной прямо в скале.

Я поднимаюсь в чужих шагах: по лестнице ходили часто, но не сейчас — на ступенях ровный слой пыли, кроме одного места, где её стёрли.

Лестница выводит в нишу за гобеленом в западном крыле, а ниша — в коридор, где пахнет лавандой и морозом.

Голоса я слышу раньше, чем успеваю осознать, что не надо было сюда приходить.

— …это не жертва, магистр. Это процедура, — говорит Кейрен. — Мы кормим Пелену сосудом вместо города. Сосуд пустой, в нём никто не живёт.

— Трещина на весах, — отвечает мужской голос. — Когда весы ломаются, Кейрен, это не значит «сосуд». Это значит «зов».

— Я читала протоколы.

— Вы читали протоколы Разрыва, любезная моя. Там тоже двенадцать выпускниц Келпера стояли на весах, и у девяти из них весы трещали. Все девять открыли окно.

— Моя открыла окно и не вышла.

Пауза.

— Да? — Мужчина говорит с новым интересом. — Когда?

— В третью ночь. — Голос Кейрен ровен до тошноты. — Она стояла в шаге от окна. Дарроу закрыл рамой.

— Ещё интереснее. — Шаги по камню. — Тогда, может быть, вы правы. Может, она действительно сосуд. Тем проще. Ритуал Замещения через тридцать дней, как и планировали. Сосуд израсходуется, Пелена возьмёт своё, стена простоит ещё год. С записями?

— С записями, — говорит Кейрен. — С двадцать четыре дня.

Я стою за гобеленом, и мои ноги врастают в пол.

Не «ритуал, который может быть», не «если она не справится». Тридцать дней — не срок испытания. Это срок годности.

Сосуд. Не человек. Расходник с именем. Я шепчу это про себя голосом Эдвина Кейла, и впервые в жизни чужая гадость оказывается правдой.

Обратно я иду быстрее, чем разумно. Пыль стёрта там, где ходили, и я надеюсь, что мой след всегда можно списать на другого.

Он ждёт у стены. Не сидит, не спит — стоит, ровно, как в копи цепь, и цепи за ним звенят.

— Ты была наверху, — говорит он, не спрашивая.

— Я ходила за водой.

— Ты ходила по тайной лестнице за водой. — Он поднимает глаза. — Сколько?

— Что сколько?

— Сколько дней.

И вот тут мне становится по-настоящему страшно, потому что я не сказала ни слова правды, и он всё равно уже знает.

— Тридцать, — говорю я. — Ритуал Замещения. Сосуд. Это я. — Голос ломается на середине. — Двадцать четыре дня с записями.

— Двадцать четыре, — повторяет он медленно. — У восьмерых было меньше.

— Что?

— У девяти из двенадцати, — говорит он. — На весах Келпера. Я читал протоколы, Соль, я двести лет не сижу в подвале просто так. — Он цепляет цепь рукой и звенит ею, будто ставит точку. — Ты продержалась три ночи, и ты уже не в тот тип, что «сосуд». Совет этого ещё не понял. Кейрен уже почти поняла.

— Издеваешься?

— Хвалю. — Он отходит на шаг, ровно на три. — Разница в том, что сосуд течёт и не знает, а якорь знает и держит. Ты теперь знаешь.

— И что мне с этим делать? — спрашиваю я. — Я не могу убежать, за стеной Пелена. Не могу драться, у меня нет дара. Что, посидеть двадцать четыре дня и вежливо израсходоваться?

Дарроу смотрит на меня долго.

— У тебя тридцать дней, — говорит он наконец. — Тридцать, Соль. Ритуал может быть «через тридцать», но у Ритуала есть одна особенность: он требует согласия якоря. Это написано мелким шрифтом в самом низу протокола. — Он улыбается, и улыбка у него злая. — И у тебя есть очень неприятная для Совета возможность: не согласиться.

Глава 9. Дортуар

Дортуар — это длинная комната на втором этаже, двадцать коек в два ряда, одно окно на двадцать человек и правило, которое нигде не написано: никто не садится на чужую койку.

Меня привели туда на четвёртый вечер — после трёх ночей в подвале, после правил и после того, как меня перевели наверх, в комнату с двадцатью койками. Я была так пуста, что даже не испугалась.

— Четвёртая слева, — сказала надзирательница. — Постель в ящике. Стрижка завтра в шесть.

— В шесть утра?

— В шесть утра.

Стрижка — это первое, что делают с послушницей.

Не потому, что волосы мешают. Волосы мешают меньше, чем кажется. Стрижка нужна для того, чтобы человек перестал быть собою и стал одинаковым со всеми — и делают её в первый же день, пока он ещё оглушён, потому что оглушённый человек не сопротивляется.

Мне отрезали косу выше плеч, и я смотрела, как она падает на пол, и думала: вот и всё, вот я и кончилась.

Девчонка, которая стригла, сказала:

— Не реви. Отрастёт.

— Я не реву.

— Все так говорят. — Она отрезала ещё прядь. — Хочешь совет? Не смотри в зеркало до Рождества. Потом привыкнешь.

В дортуаре нас было двадцать, и это были очень разные люди, что выяснилось в первую же ночь.

У окна спала девочка с огнём на пальцах — та самая, с пяти с половиной. Её звали Лида, и она была из торгового квартала, и у неё осталась дома семья, и она плакала, отвернувшись, и никто не подходил, потому что подойти к плачущей в первые дни — значит признаться, что и тебе хочется.

Рядом со мной легла толстая девчонка по имени Барба, которая сразу сказала:

— Я не пройду. У меня два с половиной.

— Откуда знаешь?

— Мне сказали. — Она вздохнула. — Ну и ладно. Обратно поеду, буду в трактире работать. Мне дядя обещал место.

Она продержалась четыре месяца и ушла сама — не потому, что её выгнали, а потому что не выдержала расписания. Через год я встретила её на рынке, она торговала пирогами и была счастлива, и это, пожалуй, единственная счастливая встреча за всё то время.

Правила дортуара никто не писал, но их знали все:

Не садись на чужую койку.

Не бери чужой хлеб, даже если он лежит и портится.

Не спрашивай про дом, если человек сам не говорит.

Не рассказывай про сны: за сны здесь вызывают к надзирательнице.

И главное: если ночью кто-то плачет, не утешай. Скажи «я тут» и лежи.

Вот это последнее — самое важное. Я его не сразу поняла. Я в первую ночь полезла утешать Лиду, и она заорала на меня так, что проснулись все, — не от злости, а оттого, что её выдернули из того места, куда она себя уложила.

А на третью ночь плакала я, и девчонка с верхней койки сказала в темноту:

— Я тут.

И это было всё, что нужно.

Ещё в дортуаре была ниша, и в нише стоял кувшин с водой и лежал хлеб.

Хлеб не считался едой — еда была в столовой, по расписанию. Хлеб в нише считался тем, что можно взять, если не можешь спать. Его клали каждую ночь, и его никто не охранял, и его хватало на всех, потому что брали только те, кому правда не спалось.

Я потом узнала, кто его кладёт. Лора, с кухни.

— Почему ты его кладёшь? — спросила я её через месяц.

— Потому что у меня на кухне тётушка была якорем, — сказала Лора. — И она в первые месяцы не спала. И я тогда была маленькая и ничего не могла сделать, кроме как хлеба положить.

В первый месяц в дортуаре отваливается всё, чем человек держался.

Сон — первым. Потому что подъём в пять, отбой в десять, и в промежутке столько, что к вечеру ноги не идут. Потом еда: порция не маленькая, но непривычная, и половина первого месяца уходит на то, чтобы перестать думать о еде всё время. Потом стыд: тебя стригут, тебя осматривают, тебя взвешивают и записывают, и ты перестаёшь быть человеком с именем и становишься строкой.

И вот когда всё это отвалилось, остаётся то, что в тебе было на самом деле.

У кого-то это злость. У кого-то — слёзы. У кого-то, как у Лиды, — упрямство: она решила, что раз её взвесили на пять с половиной, то она будет лучшей на курсе, и стала, и это её потом и убило, потому что лучших ставят первыми.

У меня осталось одно: я умела держаться за людей.

Не за идею, не за обещание, не за Орден. За людей, которые рядом: за Барбу, которая не пройдёт, за Лиду, которая плачет в подушку, за девчонку с верхней койки, которая умеет сказать «я тут» в темноту.

Через месяц я поняла, что это и есть то, за что меня взяли.

Не за ноль на весах. Не за кровь на бронзе. За это.

Тогда я думала, что это значит, что я буду хорошим человеком.

Теперь я знаю, что это значит, что я буду очень удобным якорем.

Глава 10. Дорога в Вейл. Первые семь дней

Ночью в дортуаре все лежат и не спят, и тогда начинается разговор, который в академии потом не повторяется никогда.

— Ты откуда?

— С приграничья.

— Это где?

— Это три дня на обозе, если дорога сухая.

Обоз шёл из Кривого Лога, и нас в нём было одиннадцать: восемь девчонок, два парня и одна женщина с ребёнком, которую никто не спрашивал, зачем она едет. Ехали на соломе, под рогожей, и первые сутки все молчали, а на вторые начали говорить.

Тётка сдала меня в набор за долг.

Долг был восемь рублей с половиной — за муку, за соль, за то, что мы с матерью ели зиму, когда отец не вернулся. Я не знала подробностей: когда долг отдают, подробности никого не интересуют. Тётка сказала: «Орден платит за набор, и тебе там будет лучше». Это была правда, и это было хуже всякой лжи.

Мне выдали бумагу, в бумаге было написано: «Соль Вира, приграничье, сирота, безродная, к взвешиванию допущена». Я читала эту бумагу в обозе двадцать раз, и каждый раз спотыкалась на слове «безродная», потому что оно было написано не про меня, а вроде как вместо меня.

В обозе был мальчик.

Ему было лет семь, он ехал с матерью, и у него были холодные руки.

Не для красоты — у него правда были холодные руки, точно он всё время держал в них снег. Мать его кутала, а он всё равно стыл, и она говорила: «Он у меня такой, он всегда такой».

На второй день он подсел ко мне и сказал:

— У тебя ложка.

У меня была ложка. Деревянная, с трещиной по черенку, единственное, что осталось от дома.

— У тебя ложка, — сказал он, — а у меня нет.

И я её ему дала. Не насовсем, а подержать, и он держал её двумя руками всю дорогу, и ночью тоже, и мы ехали рядом, и я держала его за плечо, чтобы он не скатился с соломы на ухабах.

На третий день обоз остановился у стены, и оказалось, что он едет не в Вейл, а дальше — на восточный участок, где его мать нанялась в прачки.

— Отдай ложку, — сказала я.

— Я думала, ты подарила, — сказала его мать.

Я не стала спорить. Мне было восемнадцать, и я ехала взвешиваться, и ложка была единственным, что у меня было, — и я оставила её мальчику с холодными руками, потому что он держал её так, как держат не вещь, а что-то живое.

Так я и приехала в Вейл без ничего.

Дальше была очередь у ворот. Мы стояли шесть часов, и в очереди никто не разговаривал, потому что все боялись услышать про себя. Помню запах: пепел, мокрый камень, чужие немытые тела и — вот это странно — печёное. Где-то за стеной пекли хлеб, и от этого запаха у меня кружилась голова, и я всё время думала не о весах, а о том, дадут ли поесть до или после.

Писарь у ворот спрашивал имя, откуда, есть ли родные в городе.

— Нет.

Он поставил галочку.

Эта галочка потом шла со мной через все бумаги. «Безродная» — это не слово про человека. Это отметка, которая говорит: за тобой никого нет, за тебя не придут, и если с тобой что-нибудь случится, то сообщать некому.

— Вон там, — сказал писарь, — двор. Весы в центре. Не толкаться.

И я пошла во двор, и на мне была рубаха, в которой я спала три ночи, и под ногтями была дорожная грязь, и в кармане — ничего, потому что ложку я отдала.

Вот и всё, что нужно знать про то, как я сюда попала.

Мне потом говорили, что это была удача. Что если бы тётка не сдала меня за долг, я бы вышла замуж в Кривом Логу и умерла от родов в двадцать три, и никто бы не запомнил моё имя.

Может, и так.

Но я помню, как в очереди у ворот стояла рядом женщина с девочкой, и девочка спросила: «Мама, а если у меня ноль?» — и мать сказала: «Тогда мы пойдём домой».

Ей повезло.

* * *

Первые семь дней в академии я почти не видела Тихого и очень много — расписания.

Расписание висело в столовой, и его знали наизусть к третьему дню:

пять — подъём; пять тридцать — молитва (короткая, её никто не слушал); шесть — работа (у кого какая: кухня, дрова, коридоры, госпиталь); восемь — завтрак; девять — занятия; двенадцать — обед; час — занятия; четыре — работа; семь — ужин; девять — вечернее правило; десять — отбой.

— Зачем столько работы? — спросила я на второй день у надзирательницы. — Мы же учимся.