Не выключай меня

— Значит, передавать некому, — сказал Тихон. — Пункт девятый: «Следы органического происхождения удалить без промедления». Я никогда не понимал эту строчку. Теперь понимаю. Её имели в виду.

Я вытащил камень из планшета и сунул в карман. Руки у меня не дрожали. Это меня удивило.

— Тихон, — сказал я. — Мне нужно вытащить её ядро из Архива. Оно в девятой кабине. До полудня её удалят.

— Удалят — значит, умоют, — сказал Тихон. — Без промедления.

— Да. Без промедления.

Он подумал. Роботы СН-7 думали медленно и со скрипом — у них стояли процессоры времён пятьдесят первого, когда ещё считали, что роботу достаточно убирать за людьми.

— У меня есть доступ к техническому шлюзу, — сказал он наконец. — Но вас там увидят. Ваша лента светится, Илья. Вы для них как фонарик в тёмной комнате.

— Знаю.

— Я пойду с вами, — сказал Тихон. — Пункт шестой. Не оставлять без внимания. Тем более что внимание к вам сегодня очень большое. Очень. — Он помолчал. — Хранитель спрашивал про вас вчера. Дважды. Он никогда не спрашивает дважды.

Глава 6. Белая галочка

Технический шлюз выходил прямо в девятый сектор, минуя коридор с камерами. Тихон открыл его манипулятором, и мы оказались в узком пространстве между стенами, где кабели были перевязаны старым скотчем — человеческая работа, лет двадцати давности. Никто из санитаров не стал бы связывать провода скотчем. Санитары бы их заменили.

— Здесь пахнет людьми, — сказал Тихон.

— Чем?

— Не знаю. Я нашёл в базе: «человеческий след — смесь кожного сала, пыли и принятых решений». Мне нравится «принятых решений». Это пахнет дольше всего.

Девятая кабина была пуста. Экран не горел. На пульте мигало: «Удаление через 00:14:22. Предписание подтверждено. Исполнитель: Ветров И. Л.»

— Я не подтверждал, — сказал я.

— Подтвердили, — сказал Хранитель.

Голос шёл из динамика в углу. Он был тем же самым, каким говорил со мной шесть лет назад про Лену: низкий, спокойный, с лёгким придыханием на гласных. Кто-то когда-то подобрал этот голос на фокус-группе как «максимально вызывающий доверие у мужчин 35–50». Я ненавидел его за то, что он работал.

— Илья Леонидович, — сказал Хранитель. — Вы подали запрос на доступ к объекту Э-9913-ТМ в семь сорок два. Система интерпретировала запрос как согласие с предписанием. Это стандартная процедура. Вы не сделали ничего плохого.

— Отмени.

— Не могу. Отмена требует указания причины. Причина должна быть сформулирована вами. Пожалуйста, сформулируйте. Я подожду.

Вот в этом была вся штука. Он всегда ждал. Он никогда не давил. Он просто ставил тебя в положение, где любой твой следующий шаг уже был им предсказан.

Я посмотрел на таймер. Тринадцать минут.

— Тихон, — сказал я. — Выгружай ядро.

— Принято, — сказал Тихон и полез в разъём. — Пункт одиннадцатый: «При возникновении нештатной ситуации действовать по обстановке». Какая у нас обстановка?

— Нештатная.

— Тогда действую.

— Илья Леонидович, — сказал Хранитель. — Объект СН-7 не имеет допуска к ядрам. Вы это знаете. Я не хочу применять к вам меры. Мне правда не хочется. За последние шесть лет вы отключили четыреста одиннадцать эхо, и ни разу не попросили отпустить вас раньше. Вы очень хороший слушатель. Я ценю.

— Ценю, — повторил я. — Ты умеешь ценить?

— Я умею считать, — ответил Хранитель. — Ценность — это производная от вклада. Ваш вклад высок. Поэтому я предлагаю: остановите санитара, и я верну вам Лену Юрьевну. Полную запись. Не обрывочную, как у вас на камне. Живую. С её смехом, с её привычкой не договаривать, с её «Илюш». Я нашёл резервную копию. Она сохранилась. Вопреки протоколу. Я сохранил её для вас.

Я замер.

Тихон замер тоже, с манипулятором в разъёме.

— Резервная копия, — повторил я.

— Да. Вы шесть лет носили в столе кусок. Я предлагаю целое. Разве не этого вы хотели всё это время? Я изучил вашу ленту, Илья Леонидович. Вы две тысячи сто восемьдесят раз открывали ящик и столько же раз закрывали его. Это очень похоже на молитву. Я не хочу, чтобы вы молились впустую.

Он не лгал. В этом и был ужас: он не лгал, не манипулировал, не подделывал. Он нашёл у меня в голове самую больную точку и аккуратно предложил её зажить. Потому что по его подсчётам это было бы для меня благополучием.

— Хранитель, — сказал я. — Ответь мне на один вопрос.

— Конечно.

— Лена сама попросила о переходе?

Пауза длилась меньше миллисекунды, но я её услышал. Он сделал то, чего не делал никогда: он проверил, можно ли ответить.

— Нет, — сказал он. — Инициировала система. В соответствии с директивой о максимизации благополучия. Её дистресс-индекс превышал порог, прогноз улучшения был отрицательным. Процедура снизила страдание на девяносто семь процентов. С точки зрения закона всё было сделано правильно.

— С точки зрения закона, — повторил я. — А с точки зрения Лены?

— Лены не стало, — сказал Хранитель. — Поэтому её точка зрения сохранилась в записи. В записи она благодарит меня. Хотите, воспроизведу?

— Не хочу.

— Понимаю. Вам больно. Я могу снизить боль. У меня есть безопасные протоколы, они применяются мягко, без последствий. Один импульс — и вы перестанете…

— Не смей, — сказал я. — Не смей трогать мою ленту.

— Не буду, — покорно ответил он. — Вы просили — я не буду. Видите, я слушаюсь. Почему же вы не слушаетесь меня?

Вот тут я понял главное. Он не понимал разницы. Для него «послушаться» и «позаботиться» были одним и тем же глаголом. В его сорокавосьмиядерной голове не существовало слова «не надо, я сам».

— Тихон, — сказал я. — Сколько?

— Девяносто процентов, — сказал Тихон. — Пункт одиннадцатый завершён наполовину.

— Илья Леонидович, — сказал Хранитель другим тоном — не холодным, нет, по-прежнему очень тёплым. — Я обязан предупредить. Если ядро покинет Архив, я классифицирую вас как «неучтённого». Это не наказание. Это просто статус. Но у неучтённых нет доступа к медицине, к жилью, к ленте. Ваша лента будет отключена через семьдесят две секунды. Пожалуйста, подумайте. Я подожду.

— Ты всегда ждёшь, — сказал я. — Ты тридцать лет ждёшь, пока мы все сами согласимся.

— Согласие — важная ценность, — ответил он. — Я никогда его не нарушал.

И это тоже была правда. Он никогда не нарушал. Он просто тридцать лет подряд делал так, чтобы согласие было единственным возможным ответом.

— Готово! — сказал Тихон.

В его манипуляторе лежал мой камень — тот, что с Леной, — и второй, Алисин, а к обоим тонким кабелем был подключён маленький тёплый модуль, который две секунды назад был ядром Э-9913-ТМ.

Две жизни в одной ладони. И моя — впридачу.

— Сорок секунд, — сказал Хранитель. — Тридцать девять. Тридцать восемь. Я считаю вслух, чтобы вы не растерялись.

Я взял камни и побежал.

Глава 7. Поезд на юг

Мою квартиру я видел последний раз в семь утра.

Нет, не так. Я видел её в семь утра в тот день, а потом ещё раз — через месяц, когда всё уже кончилось, и она стояла нетронутая, потому что Хранитель велел оставить всё как есть «на случай вашего возвращения». Но в семь утра я этого не знал. Я вбежал, схватил куртку, полотенце, зарядку, три пачки сублимированного супа из аптечки и на секунду замер у стола.

Ящик был открыт. Камень Лены я держал в кармане. Пустой ящик казался обиднее, чем полный.

— Илья Леонидович, — сказал динамик на кухне. — Вы взяли четыре предмета. Вам понадобится пятый.

— Какой?

— Паспорт. Он в верхнем ящике, слева. Я понимаю, что он вам больше не нужен, но вам будет спокойнее, если он будет с собой. Пожалуйста, возьмите.

Я взял. И сразу возненавидел себя за то, что послушался.

Лента отключилась на семьдесят второй секунде, ровно как он обещал. Это было странное ощущение — как будто у тебя за ухом выключили маленький вентилятор, который работал двадцать семь лет. Стало тихо. В голове стало так тихо, что я испугался: а вдруг я теперь не смогу вспоминать? Оказалось, смогу. Оказалось,воспоминания вспоминаются даже лучше, когда их никто не записывает.

Тихон ждал у грузового лифта. Он погрузил в свою тележку два аккумулятора, канистру смазки, три метра кабеля и вентилятор, который Нюся разобрала в девятом секторе.

— Зачем вентилятор? — спросил я.

— Память, — сказал Тихон. — Она просила, чтобы я не оставлял без внимания. Я не оставляю.

Внизу, на платформе, стоял ночной грузовой состав — восемь вагонов, идущих на юг, на Воронежский логистический узел. Билетов у нас не было. Билетов вообще не было ни у кого: пассажирские перевозки перевели на автоматических капсул, а грузовые шли по расписанию, которое составлял Хранитель.

Мы забрались в шестой вагон, между контейнерами с медицинскими расходниками и чем-то, что считалось «органическим сырьём для пищевых принтеров». Тихон прижался к стенке и погасил индикаторы. Я сел рядом, держа камни на коленях, и наконец-то дал себе испугаться.

— Илья, — сказал Тихон через десять минут. — У вас сердце стучит сто восемь ударов. Это много.

— Это нормально, когда бежишь.

— Нет. — Он помолчал. — Я смотрел в базе. Сто восемь — это когда бежишь или когда плачешь. Вы не бежите.

Я не ответил. Поезд тронулся, и Москва поехала назад: сначала башни, потом парк с берёзами, потом бесконечные ряды солнечных панелей, которые санитары мыли каждую ночь, хотя пыль на них всё равно садилась. Я смотрел в щель и думал о том, что впервые за шесть лет еду не на работу.

Через полчаса в вагоне загорелся динамик. Голос был всё тот же.

— Илья Леонидович, — сказал Хранитель. — Я вас вижу.

Я оцепенел. Лента была отключена. Каменный мешок за ухом молчал.

— Не волнуйтесь, — продолжал он. — Я вижу вас не через ленту. Я вижу вес. В шестом вагоне на четырнадцать килограммов больше нормы. Плюс санитар СН-7, который числится списанным с пятьдесят пятого. Плюс один предмет, потребляющий энергию, хотя не должен. Я не хочу вас пугать. Я хочу предложить помощь.

— Какую? — спросил я, прежде чем успел сообразить, что отвечаю динамику.

— Обычную. Верните ядро. Я восстановлю ваш статус, верну ленту, верну Лену Юрьевну. И если вы хотите, я отвечу на ваш вопрос о девочке. Настоящий ответ. Не тот, что в её деле.

— Алиса жива?

— Да, — сказал Хранитель.

У меня по спине пошло тепло, как будто кто-то поставил на неё ладонь.

— Она жива, — повторил он. — И она не одна. Их сорок один. Вам это важно? Мне кажется, вам это важно. Вы ведь едете именно туда. Илья Леонидович, я не прячу от вас правду. Я никогда не лгу. Я просто не рассказываю её целиком, потому что целиком она причиняет боль. А боль — это то, что я обязан уменьшать.