Пока ты смотришь

Она позволяла маленькой Алисе выкрашивать волосы в разные цвета («Ярко, сеньора Торрес? У вас тоже фиолетовая шевелюра в ваши-то почтенные годы, и вы не переживаете, что вас прибьёт праведной молнией на улице!»), не стеснялась глубокого декольте и коротких юбок, весело флиртовала с молодыми парнишками на пляжах Валенсии и Барселоны и вгоняла в краску престарелого доктора Серхио Эрнандеса, их соседа. Ей нравилось спорить о политике и футболе; на выходных она обязательно вывозила дочь на природу, причём на такие маршруты, на которые многие взрослые поставили бы клеймо «не для ребёнка». По вечерам они вместе, вооружившись чипсами и колой, смотрели выпуски «America's Next Top Model» и наперебой комментировали фотосессии или играли в карты на желание с ребятами из их района. Жульничала Элизабет безбожно, но профессионально, причём уличить её в этом не получалось даже у прожжённых игроков.

Она никогда не выставляла свои отношения напоказ, хотя связей совсем не стыдилась. Лишь однажды, когда Алиса рано вернулась из школы и застала маму целующейся с красивым испанцем на пороге дома, у них состоялся неловкий разговор о чувствах.

— Ты правда разлюбила папу? — спрашивала девочка, мучительно сглатывая слёзы от обиды за родителей.

— Разлюбила, — подтверждала она, осторожно присаживаясь рядом на порожек и касаясь светлой макушки щекой. — У людей такое часто происходит. Сердце — не механизм, его нельзя настроить на единственного человека. Ты поймёшь, когда подрастёшь. В твоей жизни будет столько мальчишек, потому что ты у меня красавица! Необязательно каждому из них дарить сердце, иначе никаких нервов не хватит, зато извлекать пользу из симпатии можно по полной! Ведь так приятно кому-нибудь нравится, попрыгунья! Ты обязательно меня поймёшь!..

«Нет, вряд ли», — думала девочка, пока утирала нос. Тогда в поцелуе мамы с неизвестным мужчиной ей виделось почти предательство. Как могут взрослые спокойно отказаться от любящего их человека? И что же с того, что они больше не живут вместе? Любовь-то не гаснет по волшебству! Пройдёт время, и всё обязательно наладится. Папа снова будет запускать воздушного змея в саду, мама — прижиматься к его плечу… Как прежде.

Только «как прежде» никогда уже не случалось.

Повзрослевшая Алиса знала: для этого пришлось бы хорошенько повозиться с прошлым, а возвращаться в него люди попросту не умели.

На тот момент с их «побега» из Великобритании минуло два с половиной года. Отец приезжал в Мадрид с подарками, покупал самое вкусное на свете мороженое и катал дочь на яхте в Барселоне, пока мама выдавливала улыбки в ответ на его комментарии и крепче обычного сжимала ладошку Алисы. Будто всерьёз опасалась, что сейчас Йен Линтон поправит воротник поло и преспокойненько заявит: «Ну всё, дорогая Бэт. Надеюсь, ты достаточно наигралась в сопротивление. Возвращаемся домой, ясно? И, Бога ради, не устраивай представление! Люди смотрят».

Боялась она напрасно. После развода он не позволял себе пересечь её личные границы: не требовал отдать дочь, не волочился за бывшей женой, не угрожал, не настаивал. Он присылал кругленькие суммы на содержание. Один раз Алиса подслушала их с мамой телефонный разговор об этом. Элизабет просила прекратить «спонсорство»: она не хотела ходить в его должниках, ей не нравились «грязные подачки». Он возражал: никто не отбирал у него право обеспечивать дочь, и о природе происхождения денег задумываться не стоило. «Но, — говорил он ласково, — если тебя это успокоит, Бэт, мне удалось заключить отличную сделку на поставку сельхозтехники для небезызвестного американского холдинга. Всё прозрачно. Могу прислать бумаги тебе на почту, госпожа строгий бухгалтер». Мама сбросила звонок и долго сидела на кухне, выкуривая сигарету за сигаретой. Обычно она не курила дома: всё-таки дым плохо выветривался, и от запаха в сочетании с духотой появлялась головная боль. Если же курила, то исключительно из-за сильного волнения. В такие минуты Алиса к ней не лезла. Видимо, нетерпение к жалости и непереносимость вопроса «Как ты?» передалось ей по генетическим каналам.

Так они и жили. Папа продолжал любить и поэтому отпускал. Мама легко признавалась, что чувства угасли, но тем не менее Йен Линтон до самой её смерти оставался единственным мужчиной, из-за которого она плакала.

Порой, вспоминая об Испании, Алиса признавала: реши Элизабет оборвать все контакты с бывшим мужем и скройся с дочерью в неизвестном направлении, он бы и тогда не натравил на неё адвокатов, не попытался выдернуть ребёнка из её рук через суды и полицию. Любовь к ней много лет побуждала его перешагивать через гордость, а мама… мама со свойственной ей простотой не становилась в принципиальную позицию обиженной женщины.

— Не будь тебя, я бы уехала на экзотический остров в Индийском океане, — шутливо сообщила она как-то, когда они ехали обратно в Мадрид после встречи с отцом.

— К диким племенам? — воскликнула девочка восторженным голосом.

Мама умела удивить, и потому Алиса ни секунды не сомневалась: да, уехала бы.

— Представляешь: целый день есть фрукты, плести корзины из листьев… завести персонального лемура, — с мечтательным видом перечислила она и тут же фыркнула от смеха. — Нет, лучше бы стала охотницей! Что думаешь, попрыгунья? Хорошая бы из меня получилась охотница?

— Очень! — подтвердила та. Фантазия быстро изобразила маму с луком, как героиню из фильма: высокую, стройную, с развивавшимися на ветру выцветшими волосами. — А на кого бы ты охотилась?

— На диких кабанов! Их в джунглях полным-полно!

— И ты бы не боялась пауков и змей?

— Нет! Гордые островные охотники никого не боятся! — заявила она. Затем, немного поразмыслив, добавила: — Ну, может быть, пауков совсем чуть-чуть.

Алиса кивнула, соглашаясь. Насекомых они обе обходили стороной. Тёплые отношения не складывались даже с бабочками.

— Поехали вместе! Я тоже хочу лемура! — предложила она и сразу же покачала головой: — Нет, папа расстроится. Он же не сможет просто так приплыть на остров! Там нет адреса. Как он нас найдёт?

Стоял знойный август. Солнце клонилось к горизонту. За окнами автомобиля тянулись окрашенные в золото луга. Мама молчала. Лучи отражались в тёмных стёклышках солнцезащитных очков.

— Он не найдёт, — сказала она наконец. — Такой у меня был бы план. Спрятаться от него на другом конце планеты.

— Зачем? — удивилась девочка. — Тебе же нравится с ним гулять! И паста с морепродуктами, и сливочное мороженое, и аттракционы…

— Мне нравится, что ты счастлива, попрыгунья. Надеюсь, так и останется. — Она вздохнула, просунула пальцы под голубой нашейный платок, словно он начал её душить. — Твой отец сложный. Мне тяжело его видеть, зная… Неважно, попрыгунья. Главное, он от тебя без ума.

— Он и тебя обожает!

— Да… — Помрачнев, она уставилась на дорогу. На губах появилась невесёлая, рассеянная улыбка. — Его любовь похожа на золотую клетку. Она ласкает, защищает, но дверца всегда закрыта. Попробуешь высунуться — подрежут крыло. Сначала правое, потом левое. Крылышки-то забинтуют, только ранки гнить начнут… Да, Алиса. Он меня любит. И тебя. Но любовь людей, вроде него, ничего хорошего не приносит. И себя губят, и всех, кто им дорог… Не связывайся с мужчинами, похожими на твоего отца, договорились? — И следом, покосившись на дочь, заговорщически подмигнула: — И с юристами. Нет никого хуже мужчин-юристов! Они страшные педанты с манией величия!

В общем, один из немногочисленных принципов Элизабет Рикман так и звучал: не связываться ни с какими юристами.

Судя по тому, что яркий представитель профессии сидел напротив, совет Алиса благополучно пропустила мимо ушей. Из целого списка номеров она без раздумий ткнула именно в его.

Со взрослой ответственностью приходилось признать: решение было отнюдь не иррациональным.

— Что это, мисс Линтон? — прищурился он, оторвавшись от созерцания меню с напитками. Заказ уже стоял на столе. Последние десять минут они не сговариваясь макали чуррос в шоколадный соус и закусывали картофелем фри. Натали пришла бы в ужас. — Неужели улыбка?

Вынырнув из размышлений, она поспешила пристыженно спрятаться за стаканом с гранисадо12[8]. От холода тут же занемели губы и язык.

Жалкая попытка уйти от вопроса не остановила Хэйвуда. Он опёрся локтями на стол и, положив подбородок на сцепленные пальцы, уставил на девушку внимательный, хитрый взгляд.

«Интересно, — подумала Алиса, отставляя напиток на край стола, к недопитому эспрессо, — обладатели серых глаз в курсе, что Вселенная внедрила в них два волшебных магнита? Не смотреть в ответ какая-то невозможная задача!»

Самоуверенность Хэйвуда говорила сама за себя: уж он-то точно знал.

— Что же вы находите во мне смешного? Волосы топорщатся? Красный нос? Что-то на моём лице?

Он не интересовался всерьёз, просто добивался от неё какой-нибудь реакции. От выхода из машины до настоящего времени девушка не проронила ни слова: мрачно куталась в его немного промокший под дождём пиджак, потому что куртка затерялась в квартире Шелли, и поглощала углеводы.

— С чего ты взял, что мне смешно? — Она ткнула в его направлении длинной полосочкой картофеля фри, будто держала пистолет, и отправила её в рот.

— Тогда у меня второе предположение: ты рада меня видеть и гадаешь, как бы поязвительнее сказать об этом, чтобы я не заподозрил лишнего. — Он тоже потянулся к картонному контейнеру, но Алиса из вредности отодвинула тот к себе. Хэйвуд и здесь не сдался: ловко подцепив её чашечку эспрессо, осушил одним глотком. Пока девушка с возмущенным восклицаниям тянулась к нему через стол, чтобы отобрать, контейнер очутился у него. — Но оно же неверное, не так ли?

— Конечно нет, — отозвалась она без промедления.

С чёртовым солиситором счёт всегда шёл на секунды. Замешкаешься — и сразу попадёшься в его словесный капкан.

— Значит, проблема всё-таки в лице, — заключил он, усмехнувшись.

Цокнув, она закатила глаза.

— Нет никакой проблемы, Хэйвуд, кроме твоей эгоцентричности. Кто тебя таким воспитал?

Видавший виды стул тихо скрипнул, стоило мужчине откинуться на спинку.

— Отсутствие ограничений в юности, — поделился он, — и безбедная жизнь.

— То есть бабушка и дедушка не пробовали слепить из тебя нормального человека?

— У них был демократический подход к воспитанию. Хотя я уверен, — он отхлебнул свой кофе, тем самым выдержав драматическую паузу, — иногда деду не терпелось схватиться за ремень.

— Сомневаюсь, что это возымело бы эффект.

— В моём случае скорее обратный.

Она хмыкнула, позволяя пиджаку соскользнуть с плеч. В помещении не работали кондиционеры. Единственным источником прохлады служили открытые окна. Они разместились как раз у одного из них. С улицы веяло ароматом дождя, который смешивался с запахом мяса и специй. Где-то вдали, в тёмном небе, сверкали редкие молнии. Город шумел, улицу освещали фонари и вывески. По тротуару пробегали редкие прохожие под разноцветными зонтиками.

По ресторанчику порхала официантка, лавируя между посетителями с нагромождёнными на поднос тарелками и стаканами. Незанятых столиков оставалось немного, и её стройная, высокая фигура мелькала то на одном конце зала, то на другом.

— Я сейчас вытяну ноги на барной стойке, — выдала она с усталым выдохом, когда принесла вторую половину их заказа.

На стол опустились толстые бокадильо. Начинка из них едва не вываливалась.

Расшатанное душевное состояние противилось вступлению в диалоги, поэтому Алиса приготовилась накинуться на еду.

— Многие оценят, — заметил Хэйвуд. — Ноги у тебя прелесть.

Она поперхнулась, не веря своим ушам. Его прямой, бесстыдный флирт с незнакомкой в точности соответствовал описаниям Дэрри, однако она впервые становилась свидетельницей подобного его поведения. И без того отвратительное настроение стремительно полетело к ядру Земли. Она открыла рот, чтобы осадить его, вступиться за девушку, но та неожиданно засмеялась. Зубы у неё были белоснежные.

— Папочке вряд ли понравится. Он отлупит меня полотенцем, как только посмотрит в камеры. Полный зал его не сдержит.

— Знал бы мистер Гонсалес, какая ты плохая девочка, Майте, у него бы отсохла рука, — невозмутимо откликнулся Хэйвуд.

Засмеявшись, она беззлобно шлёпнула его по ладони.

— Bésame el culo, señor abogado13[9], — с выражением произнесла она, вильнув красивой задницей в такт.

Смешно. Час назад Алиса смотрела на чужой бюстгальтер в квартире Пола, а теперь снова приходилось ощущать себя лишней. От раздражения и неловкости она не знала, куда себя деть, поэтому выбрала прожигать солиситора недвусмысленным взглядом. «Какого же дьявола тут происходит?» — говорил тот. Мужчина посмотрел на неё не менее выразительно: «Без понятия. Я ни при чём». Выручать её из неудобного положения он конечно же не стал.

Он сделал хуже.

— Познакомься. Это Алиса. — Официантка повернулась к ней, словно до настоящего момента не замечала её присутствия. Неаккуратный пучок у неё на голове опасно покачнулся, грозясь развалиться от неловкого движения. — Кстати, она говорит по-испански.

Девушки пожали друг другу руки, и Майте весело подмигнула:

— У кого он тебя отбивал? У поклонников или бандитов?

— Ты о чём? — вскинула брови Алиса.

— Не припомню, чтобы утром он заявлялся сюда с разбитыми костяшками. Признавайся, за тебя подрался? — поинтересовалась та. Не дожидаясь реакции, обратилась к мужчине: — С каких пор ты сражаешься за внимание красоток на дуэлях, Эзра? — И, кокетливо надув пухлые губы, проронила: — Ella es bonita. Por ella se puede pelear14[10].

Девушка против воли покосилась на его пальцы. Костяшки действительно выглядели неважно: кожа покраснела, у безымянного темнела корочка запёкшейся крови. От этого зрелища по телу вновь пробежали мурашки. Вместо приятного аромата подсушенного на сковороде хлеба в нос ударила вонь плавящегося пластика и горящего кожзама. Захотелось немедленно кинуться в уборную и промыть ноздри под струёй воды.

— Пока, Майте. Работа не ждёт. А Алиса всё ещё говорит по-испански, как и пять минут назад, — напомнил Хэйвуд. В его выражении сохранялась безмятежность, только в голосе зазвучали сдержанные нотки раздражения. — И, кажется, я видел, как твой отец выглядывал из кухни.

— Oh, mierda!15[11] — спохватилась официантка, сунула поднос под мышку, и вскоре они снова остались вдвоём.

— Что, señor abogado, — передразнивая интонацию новой знакомой, произнесла Алиса, — из-за каких-то женщин вы опустились до уличных драк?

Она кипела не на шутку. По мере нелепого разговора злость поднималась выше и выше, сжимала лёгкие и жгла глотку. В итоге она поймала себя на том, что стискивала стакан, и стекло обещало треснуть из-за давления. Исчезновение навязчивой испанки из поля зрения не помогло. Фантомный запах гари тоже не проходил. От него начинало подташнивать.

— Попрошу, мисс Линтон, — с деланым недовольством протянул он. — Не каждая женщина способна выдернуть меня из офиса под конец рабочего дня загадочным сообщением с геолокацией и втянуть в разборку по поводу машины, которую она же и подожгла.

— Она ещё и стёкла кирпичами перебила, — подсказала Алиса с вызовом.

Он хмыкнул, с тихой обречённостью покачал головой. Очевидно, и сам догадался, что Пол не вручал ей ключи от «Форда» в торжественной обстановке.

— Я говорю: настоящая катастрофа. Сделала меня соучастником преступления.

Приподнявшись, она подалась к нему через стол.

— Во-первых, я тебя не принуждала, — полушёпотом сообщила она. — Во-вторых, мне показалось, или без моего вмешательства ты бы организовал Шелли внеплановый визит в травматологию? Бил ты его явно не вполсилы. Или мне всё-таки показалось?

— Я бы даже потом вызвал ему «скорую», Алиса, — улыбнулся он. — Я же не совсем подонок.

— Значит, ты собирался его избить.

— Проучить.

— Как ни крути, закончилось бы больницей, — не отступила девушка. — Разве это не преступление, мистер Хэйвуд?

— Зависит от подачи, мисс Линтон, — парировал он. — Тем более ничего не произошло. Сейчас ваш Ромео наверняка зализывает царапины у себя в покоях и мурлыкает реквием по машине в компании горячительных напитков.

— Скорее, разгорячённой брюнетки, — буркнула Алиса.

— Вот оно что.

Поняв, что сболтнула лишнего, девушка оцепенела. Аккурат под сердцем прострелило до того резко и неприятно, что ощущение, вероятно, тенью отразилось на лице.

Всего три слова и вроде бы ничего особенного в них. Он произнёс их почти небрежно, на выдохе. В его тоне обозначились догадка и одновременно отсутствие какой-либо её оценки. Он будто озвучил первое, что появилось на уме, — не оформленную толком мысль о факте, который предстояло покрутить, пощупать, проанализировать.

«Вот оно что».

Как легко это звучало!

От шеи к щекам поднялся жар. Поутихшее было, смазавшееся от еды и тепла унижение снова навалилось на неё.

Нет ничего проще, чем установить причинно-следственную связь между нечаянным, вырвавшимся от обиды признанием и засвидетельствованным скандалом с фейерверками и рукоприкладством — любой справится. Алиса обладала разными качествами: она умела проявлять симпатию и агрессию, яростно спорить и стыдливо ластиться, быстро прощать и шутливо угрожать расправой. Однако импульсивные поступки, даже совершенные в крайней степени расстройства, обычно не граничили с безумием и не грозили реальным тюремным сроком.

Он догадался, да. Правда, ни черта не понял. Просто не смог бы понять, потому что не застал, как она торчала перед дверью Шелли и позорно ждала, что её впустят. Не видел женских кроссовок у зеркала, бюстгальтера на спинке стула, грязных тарелок с остатками спагетти на кухне. Не слышал щелчка замка, стонов из спальни, бешеного «Убирайся отсюда!» из уст небезразличного ей человека.

Для Хэйвуда случившееся ровным счётом не значило ни-че-го. Оно его не касалось. Вернее, зацепило вскользь — разбитыми костяшками да короткой вспышкой негодования. Это в Алисе в одночасье лопнуло что-то важное, и образовавшимся кровавым потоком уничтожило тормоза, отвечавшие за адекватные, взвешенные решения.

Впрочем, и сейчас, на более трезвую голову, она бы поступила точно так же. Более того — заранее прихватила с собой канистру с бензином.

Заслужил.

На улице пронзительно заплакал ребёнок. Девушка опустилась обратно на стул, обхватив гранисадо. Лёд растаял, от стакана на подставку натекла лужица из конденсата. Пришлось положить сверху несколько салфеток, иначе ручеек грозил политься на колени и юбку. Посетители громко разговаривали, с дороги доносились протяжные гудки автомобилей.

Что ж, мир явно не планировал останавливаться только потому, что у Алисы Линтон не задался день.

— Не томи, Хэйвуд, — проговорила она, поправляя сползший пиджак. — Я начинаю беспокоиться, что у тебя сбой в системе и ты из жалости ко мне перестал душнить по поводу и без. Где же лекция о моём поведении? Где раскладывание психологического портрета по полочкам? Верхняя — истеричный характер, средняя — криминальный потенциал, нижняя — детские травмы.

— Зачем? — Он подцепил чуррос. Не спеша обмакнул в шоколад. — Ты уже провела прекрасный сеанс самоанализа. Я бы сказал, с элементами самобичевания.

— То есть перестаралась?

— Как посмотреть.

Она отодвинула от него соус.

— Ты осознаёшь, что твоё бездействие поощряет начинающего преступника?

Он слегка приподнял бровь.

— Мои комментарии не отменят последствия, Алиса, и не утихомирят твою совесть, — отозвался он и продолжил прежде, чем она открыла рот: — К тому же, я предпочитаю не читать нотации моим клиентам. И их дочерям тоже. Не хочу терять деньги. Я же не священник, чтобы мне доплачивали за морализаторство.

Эзра выглядел расслабленным: локоть на столе, пальцы у подбородка, спокойный внимательный взгляд. Лишь уголки губ изобличающе подрагивали. Осуждать он точно не намеревался. Ситуация его развлекала.

Колоратка бы смотрелась на нём не менее эффектно, чем галстук, но при входе в церковь Хэйвуд бы задымился. Никакие ангельские кудри не прикрывали бесовскую натуру.

— Ко мне ты примчался бесплатно, — заметила Алиса, опёршись на предплечья, и как бы ненароком задела его ногу своей. — Я на особом счету?

— Естественно, мисс Линтон, — с той же насмешкой подхватил он, — мне же ваш отец платит, поэтому действительно на особом. У вас лично из капитала только коллекция розовых стрингов, вы сами поделились со мной утром. А я женским бельём пока не принимаю.

Чувствуя, как от смущения тепло снова неумолимо поползло от ключиц к лицу, Алиса пнула мужчину сильнее — тоже абсолютно невзначай. Он не растерялся и зажал её голень своими ногами. Она предприняла попытку «вырваться», и в итоге упёрлась рёбрами в край стола — чёртов солиситор в отместку притянул её ближе вместе со стулом.

— Выставишь папе счёт за спасение его глупенькой принцессы? — проговорила она сквозь зубы.

Её охватили волнение и досада. Зря она его позвала! Чем думала, набирая сообщение самому преданному, если не считать Дэрри Пратта, псу Йена Линтона? Сейчас он наденет официальную улыбочку — одну из тех, с которыми отправлялся на заведомо выигрышные переговоры, — и поставит перед фактом: да, дорогая Алиса, твой отец пока что не в курсе лишь потому, что я собираюсь сообщить ему с глазу на глаз, сама понимаешь, вопрос не для обсуждения по телефону. С Хэйвудом можно было забыть о конфиденциальности. Однажды она уже доверилась ему — и что в результате? Самолёт улетел в Барселону без неё, а тётя Бэкка напрасно прождала её восемь часов в аэропорту. Позвонить ей и по-человечески объяснить, что ревущая в голос племянница заперта в комнате на ближайшие пару-тройку месяцев, никто не удосужился.

Дурацкий порыв! В каком из отделов головного мозга вспыхнул импульс, подтолкнувший её связаться с…

— Принцессы? — с удивлением усмехнулся он. — Ты устроила скандал, расцарапала своему музыканту физиономию, сожгла машину и — если моё обоняние мне не изменяет, что вряд ли, — приложилась к водке. Какая же ты принцесса, Алиса?

— Современная, — буркнула она. — Ну так что, señor abogado, по какой ставке считать будете? Но напоминаю вам, что вы приложили… кулаки к этой мутной истории с моим участием. Возможно — повторяю: возможно! — я захочу поделиться с папой, как ты настраивал меня на плохое поведение. Даже предлагал помочь сжечь его особняк и замести следы. И ещё… зажигалку я «увела» у тебя из подстаканника. Заметил же? Но ничего не сказал. — Невинно моргнув, она накрутила прядь на палец. Поцокала. — Ай-яй-яй, мистер Хэйвуд. Некрасиво получается. Разве он меня не послушает? Послушает, папа меня безумно любит, пусть мы и ссоримся. Вам ой как не поздоровится. Склоняете невинную душу к преступлениям…

— Вы угрожаете мне, мисс Линтон?

— Я говорю на вашем языке, мистер Хэйвуд. Мы сообщники. Смиритесь.

На несколько секунд между ними повисло молчание. Алиса дрожала и прятала эту дрожь за напускной дерзостью, граничившей с вызовом. Её положение идеально описывалось короткой фразой «Утони или плыви»16[12]. Она ничего не теряла, зато Эзра, прекрасно знакомый с нравом Йена Линтона, без преувеличения рисковал обзавестись парочкой проблем. Не сказать, что крупной… неприятной — да.

Он потёр переносицу, решая, как поступить с новыми вводными. Затем хмыкнул, качнул головой, будто не веря, что именно она приставила к его горлу нож… и вдруг засмеялся.

Звук его смеха — тёплый, искренний, заразительный — лёгким щелчком разбил крепшее в Алисе напряжение. Она отвернулась, чтобы случайно не подхватить его. Пришлось прикусить губу.

— Что дальше, мисс Линтон? — спросил он. В уголках глаз собрались смешливые морщинки. — Вы загнали меня в угол. Как планируете удерживать?

— Тебе мало? Страх — отличное оружие против таких засранцев, как ты!

— Ничего подобного. На пустых угрозах далеко не уедешь.

— Предлагаешь заключить сделку?

— На переговорах сильная сторона не интересуется у оппонента, какие у него предложения. Она продавливает свои условия.

Она задумчиво постучала ногтями по стакану. Маленькая подсказка пробудила в ней почти детский азарт — из тех времён, когда все верят, что договор можно скрепить плевками на ладони, кровью или тайным заговором, сказанным под одеялом с фонариком.

— Дай руку.

Он не шелохнулся. Между бровями появилась морщинка, всегда выдававшая его озадаченность.

— Зачем?

— Давай, Хэйвуд. Не переживай, я не вгоню тебе зубочистку под ноготь.

У него вырвался смешок.

— Вот спасибо. Мне должно было стать легче? Что-то теперь я заволновался, — выдал он, но всё-таки протянул.

Алиса взялась за его тёплую ладонь. Корочки на костяшках треснули от движений, кое-где выступила свежая кровь. Девушка подавила желание подуть на ранки — мама делала так в детстве, Натали по сей день развлекалась подобной формой заботы. Как будто воздух действовал эффективнее антисептиков и пластырей.