Полная версия:
Джефферсон не сдается
Ответом было красноречивое молчание. У Джефферсона на этот счет не было никаких идей. Тут у него за спиной словно бы произошло перемещение воздушных масс, и чей-то мощный голос сотряс пиццерию:
– Это моя племянница! Вон та, слева, – она моя племянница!
– Вот тебе и на! – прошептал Жильбер. – Вальтер Шмитт с женой!
Джефферсон обернулся: так и есть. Пару, только что вошедшую в пиццерию, нельзя было не узнать. Эти корпулентные кабан и кабаниха тоже участвовали в незабываемом туре Баллардо – экскурсионной поездке, обернувшейся опасным приключением. Вальтер Шмитт, как все или почти все представители его породы, был этакий жизнерадостный здоровяк, мягко говоря, несколько бесцеремонный, с которым всякую минуту приходилось только гадать, что он еще выкинет. Нет, ну не до такой же степени! А вот и до такой! Его жена всегда первая же смеялась, хоть и пыталась одергивать его неубедительным «Дорогой, прекрати…».
Шмитт тыкал пальцем в афишу, наклеенную на витрину: «„Каба-рэп“ в концертном зале „Космос“». С припиской внизу: «Все билеты проданы».
– Еще бы не проданы! – торжествовал Вальтер Шмитт. – Они бы и три таких «Космоса» собрали! Да, вон та, что слева! В рваных джинсах! Она моя племянница!
Клиенты за столиками, которых он так громогласно призывал в свидетели, могли с чистой совестью засвидетельствовать, что кабан говорит правду. Юная рэп-звезда была до смешного похожа на своего дядю, это прямо-таки бросалось в глаза. То же таранное рыло, та же бьющая через край радость жизни и, можно не сомневаться, все задатки ходячего стихийного бедствия!
– Ее зовут Мари-Клод! Ей бы, правда, не понравилось, что я проговорился, выступает-то она под именем Язва. На афише вид у нее свирепый, но это у них фишка такая! А вообще она хорошая девочка, будьте уверены! А та, что справа, – Бумба! От слова «Бум» и слова «Бомба», вон оно как. Она сама мне растолковала. А которая в середине…
Речь оборвалась на полуслове: оратор узнал Жильбера и в буквальном смысле заткнулся. Впрочем, всего на минуту, а потом кинулся к нему с распростертыми объятиями:
– Кого я вижу! Жильбер, лопни мои глаза! Наш героический шофер! И миляга Вильямсон!
– Джефферсон, дорогой, – поправила его жена.
– А, ну конечно, Джефферсон! Что вы тут делаете?
– Да как бы вам сказать, – отвечал Жильбер, – вас это, возможно, удивит, но мы тут едим пиццу.
Удачно вышло, что столик был слишком мал, чтобы уместить еще два прибора, так что Шмиттам пришлось устроиться в другом конце зала. Вальтер, однако, успел прислонить к графину с водой свою визитную карточку и провозгласить:
– Надо будет нам как-нибудь собраться всей компанией! Да, надо, надо повидаться…
А Джефферсон, у которого был тонкий слух, расслышал, как он, отходя, говорил жене:
– Да, хорошо бы, только вот время где взять…
Джефферсон и Жильбер поостереглись упоминать о Симоне и ее исчезновении, но, едва избавившись от Шмиттов, вернулись к прерванному разговору.
– Скажи, Жильбер, тебе не кажется, что надо бы обратиться в полицию?
– В какую еще полицию? Тебя там на смех подымут. Симона совершеннолетняя, уехала добровольно. Десерт будешь?
– Э… да, пожалуй, возьму тирамису. А тебе? Может, дюжину блинчиков?
Жильбер расхохотался и изобразил, будто его тошнит.
– Нет уж, мне тоже тирамису.
– А если нам самим попробовать выяснить, куда она уехала, – продолжил Джефферсон. – Могли остаться какие-то зацепки, надо только…
– Обыскать ее дом? Даже не заикайся! Она мне доверила свой дом, чтоб я о нем заботился, а не чтоб рылся в ее пожитках! Так я понимаю моральный кодекс теплотехника, и с этим, мой мальчик, шутить не собираюсь!
* * *Сессия окончилась, и первые дни двухнедельных каникул Джефферсон посвятил отдыху: отсыпался, читал детективы, решал кроссворды, готовил что-нибудь вкусненькое. Побывал пару раз в боулинге с товарищами-студентами, сделал генеральную уборку; заходила его сестра Челси с коробкой печенья собственного приготовления, которое они и умяли вдвоем до последней крошки, как, бывало, в детстве.
Установилась ясная холодная погода, и Джефферсон, хорошенько утеплившись, разъезжал на велосипеде по живописным окрестностям, раз за разом уклоняясь в сторону пруда. И в пятницу вечером за тарелкой спагетти он наконец вынужден был признать, что все эти дни на уме у него лишь одно – и вслух сказал самому себе:
– Иду туда. Завтра.
* * *Дом выглядел таким же, каким они его оставили. Никаких признаков того, что кто-нибудь побывал там за последнее время. Джефферсон спрятал велосипед на задах, чтобы не светиться.
Жильбер был прав: на земле еще можно было различить следы шин. Джефферсон пригляделся: следы вели к гаражу. Или от гаража. Он представил себе, как Симона складывается втрое, втискиваясь в свою маленькую машинку, и отъезжает, одна-одинешенька, неведомо куда. Щемило ли у нее сердце? Оглянулась ли она хотя бы на прощание? Или уже оторвалась, радостно устремляясь к более светлому будущему?
«Какое же это, помнится, захватывающее дело – вести расследование», – подумал Джефферсон, направляясь к пристройке с видом, как он полагал, заправского сыщика. Открыл дверь и окинул взглядом свалку, загромождавшую все небольшое помещение: велосипед, полуразвалившееся массажное кресло, садовый столик с четырьмя пластиковыми стульями… Он пошарил в башмаке, висящем на гвозде, и достал ключ.
Когда он вставлял этот ключ в замок, у него холодело под ложечкой. «Что ж ты, Джефферсон, творишь?» – вопрошал внутренний голос. Чтобы не отступиться, он повторил доводы, которые сформулировал накануне: ты делаешь это ради нее… она в опасности… Да, он решил помочь ей, даже вопреки ее воле. А Жильбер пускай что хочет, то и думает!
Полдень едва миновал, времени до вечера сколько угодно – если ему и правда угодно. «Ну, ежик, вперед!» – подбодрил он себя и принялся за дело.
Начал он с того, что тщательно изучил все фотографии, расставленные на книжных полках и развешанные по стенам. Вильбургские были ему уже знакомы. Остальные по большей части относились тоже к разным поездкам. Ох уж эта Симона, в каких только далеких краях не засветила она свои обвислые уши и пришибленное выражение – вплоть до Азии, судя по всему! Много было походных снимков – Симона в разных пеших туристических маршрутах, с рюкзаком за спиной и палкой в руке; некоторые из этих фотографий были групповые. Джефферсон заметил, что одно и то же лицо (человеческое) фигурировало на них трижды, и обладательница его была в достаточно близких отношениях с Симоной, чтобы обнимать ее за плечи. Женщина, коротко стриженная, очень худая. Улыбка ее показалась Джефферсону деланой, даже, откровенно говоря, фальшивой. Эта особа внушала ему инстинктивную неприязнь. Джефферсон сфотографировал ее на телефон.
В кухне был всего один стул. Это говорило о многом: у Джефферсона-то, хоть он и жил один, их всегда было два – вдруг кто зайдет. А Симона и надеяться на это перестала.
В холодильнике было чисто и пусто, не считая баночки горчицы и пучка душистых трав. На дверце красовался магнитик с видом Вильбурга.
Дальше Джефферсон направился в спальню, повернул ручку, но какая-то робость сковала его, не давая переступить порог. Кровать была застелена, комод закрыт, занавески задернуты. Все дышало кропотливо соблюдаемым порядком, аккуратностью – и одиночеством.
На ночном столике он увидел фотографию в рамке: маленькая Симона – точнее, не маленькая (уже тогда), но малолетняя – с родителями, которых можно было принять за ее дедушку и бабушку. Все трое стояли, без улыбки уставясь в объектив. Симона цеплялась одной рукой за юбку матери, другой за рукав отца. На взгляд Джефферсона, вид у них был несчастный, но возможно, ему это просто показалось.
И наконец, кабинет. Почти пустой.
На невысокой офисной стойке теснились корешок к корешку картонные папки, не меньше дюжины. Джефферсон вытащил ту, на которой было написано «Крольбанк». Именно этот банк обслуживал кроликов в стране животных.
– Ну-ка, посмотрим… – тоном знатока обронил Джефферсон, усаживаясь, и поймал себя на мысли, что, возможно, заходит слишком далеко.
Судя по выпискам, Симона не часто пользовалась услугами банка. Небольшие поступления, небольшие расходы: жила она скромно. Удивление же вызывал более чем солидный баланс. Родители оставили Симоне в наследство не только слабое здоровье. Они позаботились, чтобы их единственное дитя не ведало нужды долгие годы. Кое-что, однако, насторожило Джефферсона и пробудило в нем любопытство: последние полгода со счета ежемесячно переводилось четыре тысячи зоокрон по адресу «Рсч Сомена». Сумма, прямо сказать, изрядная, примерно вдвое больше Симониной зарплаты. Это не могли быть выплаты по ипотеке или арендная плата за дом, поскольку он был законной собственностью Симоны. Тогда что? «Рсч» означало, разумеется, «расчетный счет». А «Сомена»? Запись Джефферсон тоже сфотографировал на всякий случай.
Он запер дом, сам не зная, продвинулся в расследовании или нет. Положил ключ в башмак, сел на велосипед и укатил.
4
– Слушай, это бред какой-то! Я положил ключ в левый башмак, а теперь он в правом! У меня же нет провалов в памяти, а такие вещи мне накрепко вбиты в башку. Право и лево – в моей профессии это помнишь автоматически. Когда вентиль надо поворачивать влево, я не поворачиваю его вправо. Кто-то побывал у Симоны и брал этот ключ, точно тебе говорю! Другого объяснения быть не может!
Чем больше горячился Жильбер по поводу загадки ключа и башмака, тем неуютнее чувствовал себя Джефферсон, вжимаясь в диван. Врать он не умел, и, когда врал, это сразу было видно по лицу; если бы Жильбер говорил не по телефону, а сидел напротив него, он и пытаться бы не стал.
– Да, – промямлил он, – наверняка это был кто-то, кому известно, куда Симона прячет ключ, а таких наверняка не сотня…
– Джефф, это ты туда лазил?
– Да нет же! Что ты несешь!
– Ты хотел, не отрицай.
– Да, но одно дело хотеть, а другое – сделать. Две большие разницы. Моральный кодекс, как ты выражаешься, у меня тоже есть…
От стыда Джефферсон готов был забиться, если б только мог, в свою кружку с какао. Он положил трубку, обещая себе, что скажет Жильберу правду. Только позже.
– Итак, что мы имеем? – Джефферсон принялся рассуждать вслух: это помогало чувствовать себя не маленьким пристыженным ежиком, а компетентным следователем.
Итак, два следа, на которые он, кажется, напал, пока никуда не вели. Что касается первого – не было никакого способа установить личность женщины, которая ему так не понравилась; а что касается второго – поиски загадочной «Сомены» в Сети не дали никаких результатов. Оставался один и только один способ разузнать побольше о Симоне и о том, что произошло в ее жизни в последние недели перед отъездом.
Если поторопиться, можно было успеть на автобус в 15:40. Джефферсон молниеносно оделся, проглотил, не присаживаясь, остаток какао и побежал со всех ног к остановке на шоссе. Он подоспел туда одновременно с автобусом, еле переводя дух.
– Уф! – сказал он шоферу, хотя тот ни о чем не спрашивал. – Повезло, что я успел вовремя: у меня важная встреча, связанная с уголовным расследованием.
«С враньем, – отметил про себя Джефферсон, – получается, должно быть, как у Жильбера с блинчиками: стоит начать, и уже не остановишься».
В городе было три почтовых отделения. В первых двух Джефферсон вытянул пустышку: никто там слыхом не слыхал ни о какой Симоне. Третье и последнее, самое маленькое, ютилось между прачечной самообслуживания и кондитерской. Раньше Джефферсон никогда сюда не заходил. Может, здесь она и работала?
Миновав тесный тамбур, он оказался перед стойкой, за которой сидели три операторши, все крольчихи. Надо сказать, что в стране животных у каждого вида от природы своя профессиональная ориентация. Так, доги, как правило, полицейские, кони – журналисты, барсуки – парикмахеры или преподаватели; почти все фотографы – коты, а если вы обращаетесь к врачу, в девяти случаях из десяти это оказывается баран или овца.
– Что вам угодно? – окликнула его крайняя слева. – Отправить письмо?
Джефферсон подошел и встал на приступочку, предназначенную для малорослых животных.
– Нет, мадам, я хотел…
– Потому что мы как раз получили очень красивые марки. С изображением разных музыкальных инструментов, вот посмотрите. Цена та же, что у обычных.
– Да, очень красивые, но я хотел только…
– Вот, видите, фортепьяно, труба, электрогитара, ха-ха-ха! Мой сын на ней играет, на электрогитаре, то есть если это называется играть… но громко, это да, ха-ха-ха! Так вы говорите, вам посылку получить?
– Нет-нет, я хотел…
– Потому что я не могу выдать вам посылку, если у вас нет при себе извещения. Извините, не могу. Разве что вы назовете номер почтового отправления…
– Нет, я не за посыл…
– А, вам нужно оформить смену адреса? Для этого, юноша, вы должны…
«Ладно, – сказал себе Джефферсон, – подожду, пока этот фонтан иссякнет сам собой. Должна же она когда-то остановиться». От нечего делать он поглядывал на двух ее соседок. Преимущественно на крайнюю справа. Это была молоденькая крольчиха с удивительно подвижной мордочкой, выражение которой менялось со сверхзвуковой скоростью: она смущенно улыбалась, недоуменно поднимала брови, недоверчиво морщила носик, заговорщицки подмигивала, то и дело сверкая острыми белыми резцами. Джефферсону она показалась столь же симпатичной, сколь забавной, и он пожалел, что обратился не к ней.
Когда он снова переключил внимание на несносную балаболку, та дошла до «как вам, несомненно, известно, пятнадцать плюс пятнадцать будет тридцать!» – а как дошла и о чем, собственно, речь, оставалось неизвестно. Джефферсон понял, что единственный выход – перебить ее, и плевать на вежливость: не торчать же ему тут весь вечер!
– Извините, мадам, но я хотел всего лишь узнать, работала ли здесь Симона.
Слова эти произвели эффект, какого он и вообразить не мог: разогнавшийся состав остановился на полном ходу. Крольчиха мгновенно окаменела. Стоп-кадр, немая сцена.
– Да.
– Вы хотите сказать – да, она здесь работала?
– Да.
Ладно, переходим от Ниагарского водопада к скупому «кап… кап…» подтекающего крана.
– А не знаете ли вы, где мне ее найти? Она моя хорошая знакомая, и…
– Нет.
– Ах, какая досада! Дело в том, что она уехала неожиданно, не сказав куда… понимаете… взяла и исчезла… может, вы знаете хотя бы…
– Не знаю.
– Но может быть, вы замечали какие-то перемены в ней за последнее время?
– Нет. Извините, за вами другие ждут своей очереди.
Джефферсон оглянулся. Упомянутые «другие», должно быть, приходились близкими родственниками Человеку-невидимке.
* * *Выйдя на улицу, он, прежде чем отправиться восвояси, не устоял перед кондитерскими соблазнами соседней витрины – надо же было хоть как-то подсластить горечь разочарования. В лавке, поколебавшись между ромовой бабой и эклером, он остановил свой выбор на аппетитном слоеном пирожном.
– Вы бы взяли картонную тарелочку да поели тут, – посоветовала любезная курочка-продавщица, кивнув на маленький металлический столик. – А то у вас половина крема вытечет на тротуар.
Джефферсон охотно принял приглашение: курица, а знает толк в жизни. И вот он лакомился с удобством, растягивая удовольствие, и не подозревал, что в кои веки раз гурманство сослужит ему добрую службу. В самом деле, когда десять минут спустя он направлялся к автобусной остановке, утирая рот бумажной салфеткой, позади послышался топоток, и чей-то голос окликнул его:
– Сударь, а сударь, постойте…
И его догнала молоденькая крольчиха с почты.
– Извините, я как раз иду с работы, а тут вы, ну я и…
Ростом она была поменьше Симоны, но все равно на голову выше Джефферсона. Речь ее отличалась такой же нервной сумбурностью, как мимика.
– Мне надо вам кое-что сказать…
– Ну конечно! Насчет Симоны, да?
Она усердно закивала: да, да, да, вот именно.
– Может быть, удобнее будет поговорить в кафе? Разрешите вас пригласить?
Это предложение вызвало у собеседницы целую бурю эмоций, которые за считаные секунды попеременно отразились на ее подвижной мордочке: «ой, как здорово!», «ну что вы, как можно!», «ха-ха-ха, до чего прикольно!», «вот не ожидала!», «это самый прекрасный миг в моей жизни!», «нет-нет, не могу, мне так неловко!», «что вы сказали, я не расслышала?» и так далее. В конечном счете все это трепыхание разрешилось единственным «Ну хорошо».
В кафе было тихо, народу мало. Они заняли столик и заказали напитки, которые далеко не сразу принес пофигист-официант, утомленный жизнью осел.
– Так вот, понимаете, – начала почтмейстерша, – я слышала ваш разговор там, на почте.
– Разговор? Я-то не то чтобы разговаривал…
– Ха-ха-ха! У вас есть чувство юмора! Да уж, Эдит, она такая, слова не даст вставить.
– Да, я заметил. Так вы, значит, знаете Симону?
– Нет-нет, я ее и не видела никогда, я ведь пришла на ее место. Ее тогда уже не было.
Джефферсон не сумел скрыть своего разочарования, но юная крольчиха тут же вернула ему надежду:
– Я ее никогда не видела, зато уж и наслушалась же про нее! Ой, это было что-то! Эдит целую неделю только о ней и говорила, все уши прожужжала Франсуазе!
– Франсуазе?
– Ну да, это другая моя коллега, которая сидит между Эдит и мной.
– А, понятно; а вас, кстати, как зовут?
Вопрос этот снова привел в смятение впечатлительную почтмейстершу. Дыхание ее участилось, носик задергался – и всего-то чтобы вымолвить:
– Сюзетта. Меня зовут Сюзетта.
А потом, набравшись храбрости:
– А вас?
– Джефферсон, – ответил Джефферсон.
Поскольку волнению Сюзетты уже некуда было возрастать, она только рот разинула, да так, что Джефферсон мог бы причесываться, глядясь в ее резцы как в зеркало.
– Так вы, значит… так вы ТОТ САМЫЙ Джефферсон… дело парикмахерской «Чик-Чик»? Ой, я же вас обожаю! Как это я сразу вас не узнала по вашему хохолку!
Джефферсону пришлось подписать ей автограф, и еще один – для ее сестры. Восторгу не было предела.
– С вашего разрешения, – напомнил он наконец, – давайте вернемся к Симоне.
– Да-да, так вот, как я уже сказала, после ее исчезновения Эдит только о ней и говорила. С Франсуазой. Они шептались, но у меня, понимаете, очень хороший слух…
«Еще бы у тебя не было хорошего слуха!» – подумал Джефферсон, покосившись на ее длинные уши.
– Могу я предложить вам еще морковного сока?
То, что он узнал от Сюзетты в следующие несколько минут, повергло его в шок. Чего угодно мог бы он ожидать от Симоны – что она ушла в монастырь, что собралась принять участие в турнире по тяжелой атлетике, даже что она поступила в хеви-металлическую группу – чего угодно, но не такого!
В один прекрасный день Симона не вышла на работу, причем никого не предупредив. Это было в пятницу. В понедельник она не объявилась, равно как и во вторник и в последующие дни. Так что почтовое ведомство направило ей на замену Сюзетту, и та вступила в должность как раз тогда, когда Эдит изливала душу своей подруге Франсуазе. А Сюзетта, обладавшая тонким слухом, все слышала и все запомнила. И теперь разыгрывала этот диалог в лицах.
– Франсуаза, как ты есть моя подруга, я тебе скажу одну вещь, а то у меня так накипело, что того гляди разорвет: я знаю, куда умотала Симона, вернее, знаю с кем!
– Не может быть!
– Может! Кому и знать, как не мне, ведь эта дрянь сбежала с моим мужем!
– Не может быть!
– Может!
– С Родриго?
– С Родриго!
– Да откуда же ты знаешь?
– Я читала их любовную переписку: электронную почту, эсэмэски, письма! Он ей такое писал, чего я от него сроду не слыхала: твои милые ушки то, твоя нежная шерстка сё…
– Не может быть!
– Может! И она в долгу не оставалась: «О мой Родриго, позволь мне быть твоей Хименой, о мой Родриго, меня сводит с ума твоя мужественная фигура, твоя гордая осанка…»
– Ну надо же, вот ведь змея подколодная! А посмотреть – святоша, воды не замутит…
Джефферсон слушал, потеряв дар речи. До его сознания медленно доходило: Симона влюбилась в некоего Родриго и сбежала с ним. Жильберу она не решилась в этом признаться, потому что чувствовала себя виноватой – она ведь разбила семью. Что же касается Родриго, то, поглядев на его кошмарную супругу, удивляться стоило не тому, что он сбежал, а тому, что он не сбежал гораздо раньше!
В конце-то концов, возможно, эти двое были созданы друг для друга. Они решили бежать вместе, не оставив адреса, и начать жизнь с чистого листа: к чему бесконечные разбирательства, слезы, упреки? Раз дело обстоит так, значит, отпала необходимость искать и спасать Симону. Никакая опасность ей не грозит. Остается сказать «любовь вам да совет» и не лезть в ее личную жизнь.
Сюзетта после третьего стакана морковного сока отлучилась в туалет, а когда вернулась, Джефферсон, у которого все-таки оставались кое-какие сомнения, спросил:
– А скажите, Сюзетта, почему Эдит так твердо уверена, что это та самая Симона, ее сослуживица, увела у нее мужа?
– Ну что вы, Джефферсон! Они же оба исчезли одновременно. И потом, никакой другой крольчихи по имени Симона в городе нет.
Вот теперь Джефферсон окончательно успокоился. «Доброго пути тебе, Симона, – мысленно обратился он к ней. – Будь счастлива со своим возлюбленным, вознагради себя за годы одиночества. И может быть, пересадка пойдет на пользу твоему зачахшему фамильному древу, и скоро в довершение счастья ты станешь мамочкой».
Однако прежде чем распрощаться с Сюзеттой, он задал ей еще один вопрос:
– Вы, конечно, не знаете, куда они уехали?
– А вот и знаю! Как-то раз Эдит со злостью сказала Франсуазе: «Надеюсь, они себе все ноги там переломают! Оба!» И объяснила, что они наверняка сейчас на горнолыжном курорте, где у Родриго есть шале.
– А как называется это место, она сказала?
– Сказала, только я не совсем разобрала, чудное какое-то название – Гамбит, Гигабайт, что-то в этом роде…
Для Джефферсона это был пустой звук. Однако он все же записал в блокнот оба слова.
– Огромное вам спасибо, Сюзетта. Рад был с вами познакомиться.
– А уж я-то как рада! Когда я расскажу подружкам, что выпивала в кафе с ТЕМ САМЫМ Джефферсоном, они с ума сойдут!
Джефферсон оплатил счет, и они встали из-за стола.
– А кстати: Эдит – а фамилия у нее какая?
– Я полагаю, та же, что у ее мужа.
– А именно?
– Ой, фамилия у них самая кроличья, вы будете смеяться, – Кролль!
* * *Водитель автобуса был тот же. Он узнал Джефферсона и, посмеиваясь, окликнул его:
– Ну как там уголовное расследование, продвигается?
– Идет своим чередом, – сухо парировал Джефферсон и перебрался в дальний конец салона.
Поставив томиться на медленном огне похлебку с картошкой и луком-пореем, Джефферсон под ее умиротворяющее бульканье сел за стол и включил компьютер.
– Ну-ка, ну-ка, поглядим… – пробормотал он и набрал на клавиатуре запрос из тринадцати букв – Р-о-д-р-и-г-о К-р-о-л-л-ь. – Немного удачи, и…
Оторваться от экрана – почти через час – его заставил запах горелого. О похлебке можно было забыть, отскрести кастрюлю и пытаться не стоило. Он метнулся сперва к плите – выключить газ, потом к телефону:
– Жильбер! Скорей сюда!
5
– Чем это у тебя воняет? – еще в дверях спросил Жильбер.
– Ничем, просто похлебка пригорела. Сейчас рис сварю, будешь?
– Давай. Так что стряслось-то?
Джефферсон поведал о походе на почту, скромно гордясь своим открытием, потом усадил Жильбера перед компьютером.
– Не торопись. Все прочитай. Фотографии посмотри.
Минут двадцать Жильбер изучал все, что имелось в Сети на Родриго Кролля, размечая чтение такими знаками препинания, как «ни фига себе», «ого!», «ну и ну!», а когда не хватало слов, хмыкал, хрюкал, присвистывал или корчил рожи. Просмотрев все до конца, кратко резюмировал:
– Да уж, тот еще фрукт.
Впечатляло прежде всего количество размещенных в сети фотографий; и наименьшее, что можно было сказать, – что красавец-кролик обожает выставлять себя напоказ. Вот он, обнаженный до пояса, танцует с бокалом коктейля в руке, очевидно в ночном клубе; а вот – в том же виде, но на пляже в окружении прелестных наяд; вот он поет караоке, а вот он на горных лыжах, а вот позирует, облокотясь на навороченный внедорожник цвета морской волны, или качает мышцы в тренажерном зале. Короче, самореклама на всю катушку.
