Рецепт идеального бульона из несчастных случаев

– У нас нет и часов, – мрачно согласился Гордеев. Его телефон, лежавший на столе, завибрировал. Новое сообщение. С неизвестного номера. На этот раз не звонок, а ММС. Он открыл его.

На экране была фотография. Современная, четкая. Снято в полумраке. На первом плане – старая, потертая кухонная книга в тканевом переплете. Она была раскрыта. Левая страница – рецепт «Похлебки боярской с грибами и перловкой». Правая страница – чистая, но на нее было поставлено что-то круглое, темное. Гордеев увеличил изображение. Его пальцы похолодели. Это была не печать. Это была кнопка. Старая, советская, деревянная, с облупившейся краской, от пишущей машинки. А на кнопке, тонкой кистью, было выведено: «Вторая пенка». Фон был размыт, но угадывались полки, множество старых книг.

– Он шлет нам меню, – прошептал Гордеев, показывая фото Вере. – Вторая пенка. Готовится к подаче. Или уже подана.

– Это же… это библиотека, – ахнула Вера, вглядевшись в размытый фон. – Частное собрание. Видите эти переплеты? Это не букинистический магазин. Это чья-то личная коллекция. И судя по книгам – опять кулинарная.

Гордеев уже набирал номер Артема.

– Артем, срочно. Нужно найти в городе частные коллекции старых кулинарных книг. Особенно с доступом. Библиотеки,可能 архивы. Ищи все, что связано с гастрономией. Отправляю фото, там есть детали – может, опознаете.

– Понял, – коротко ответил криминалист. – И, Алексей Викторович, по запросу о «пенках»… Компьютер выдал одно совпадение. 1978 год. Ленинград. В канализационном коллекторе на Васильевском острове найдено тело мужчины. Прописка московская. Официально – несчастный случай, упал, ударился. Но в кармане его пальто был найден… сверток с сухими грибами белыми и лавровым листом. И записка, написанная от руки. Фраза: «Вторая пенка снята. Жир еще дает муть». Записка не сохранилась, данные со слов оперативника, в деле не фигурирует, но попала в служебную памятку как странный эпизод. Тело опознано, родственники забрали. Фамилия… Секунов. Виктор Секунов.

Гордеев записал фамилию. 1978. Вторая пенка. И сейчас, спустя десятилетия, кто-то вновь говорит о «второй пенке». Как эхо.

– Ищи всё, что связано с этим Секуновым. И срочно выясняй, жив ли он, где.

Он положил трубку и посмотрел на Веру.

– 1978, 1991, сейчас. Интервалы. Тринадцать лет, затем тридцать. А теперь – сразу, театрально, с посланиями. Что-то изменилось. Что-то спровоцировало новую варку.

– Может, нашли новую тетрадь? Или новый источник? – предположила Вера. – Репнин что-то искал. И нашел. И за это поплатился. А убийца… он не просто мстит. Он следует рецепту. Буквально. Снимает пенки – устраняет людей, которые, видимо, в его понимании, «портят бульон». Кто они? И какой такой «бульон» они портят?

Внезапно в голове у Гордеева щелкнуло. Он снова взглянул на фотографию из архива – на старика в царскосельской кухне. Затем на запись в своем блокноте: «Виктор Секунов». И на запись о Репнине. Все они были мужчинами пожилыми или средних лет, связанными с прошлым. Что, если…

– А что, если «бульон» – это не метафора? Что, если это конкретное дело? Конкретное преступление, тайна, которую они все вместе хранили? А «пенки» – это те, кто знал тайну и был… удален, чтобы бульон остался чистым, прозрачным, чтобы тайна не всплыла.

– Преступление, которое варилось десятилетиями, – медленно проговорила Вера. – И повар… этот А.З. или его последователь… все эти годы снимал пенку за пенкой, чтобы отвар оставался ясным. Но сейчас что-то пошло не так. Кто-то начал копать. Репнин начал копать. И повару пришлось действовать быстрее, театральнее, чтобы запугать остальных или… чтобы завершить процесс.

Звонок телефона снова разрезал тишину. На этот раз звонил начальник Гордеева, Иван Петрович. Голос его был жестким, без обычной отеческой интонации.

– Алексей, где ты?

– В архиве. Есть нити.

– Забрось свои нити. Тебя срочно вызывают на Моховую, 15. Третий этаж. Там находится «Кабинет собирателя» – частная библиотека некоего Леонида Ильича Филимонова. Только что обнаружен хозяин. Сидит за столом. В позе, очень напоминающей ту, что была у Репнина. И перед ним тоже книга. Ты понял?

– Понял, – Гордеев уже вскакивал, жестом приказывая Вере следовать за ним. – Я в пути.

– И, Алексей… – в голосе начальника прозвучала нехарактерная неуверенность. – Там кое-что еще. На стене. Кровью или чем-то похожим. Написано. Приезжай, сам увидишь.

Дорога до Моховой заняла пятнадцать минут на мигающем служебном автомобиле. Гордеев нарушал все правила, резал встречные потоки. Вера молчала, вцепившись в поручень, ее лицо было каменным. Улицы, проплывавшие за окном, казались ей теперь декорациями к бесконечному, мрачному спектаклю, режиссер которого был одержим кулинарными кошмарами.

Особняк на Моховой, 15, был старинным, доходным домом, тщательно отреставрированным. Вход в «Кабинет собирателя» – отдельная дверь с домофоном, сейчас распахнутая настежь. На площадке третьего этажа уже толпились оперативники в синих куртках. Лица у всех напряженные, бледные.

Артем встретил их прямо у дверей. Его обычно спокойные глаза были расширены.

– Алексей Викторович. Похоже, но… хуже. Намного хуже.

Кабинет представлял собой одну большую комнату, заставленную дубовыми стеллажами до потолка. Тысячи книг. Воздух был пропитан запахом кожи, старой бумаги и… снова этого сладковатого, мясного запаха. В центре комнаты, под массивной бронзовой люстрой, стоял такой же массивный письменный стол. За ним, в кожаном кресле, сидел пожилой, очень худой мужчина в изящном домашнем халате. Его седая голова была откинута на специальную подушечку-подголовник, прикрепленную к спинке кресла. Глаза были закрыты, а не открыты, как у Репнина. Выражение лица – почти мирное. Если бы не тонкая, как паутина, проволока, блестевшая на его шее, удерживающая голову в строго заданном положении, можно было бы подумать, что он уснул.

Перед ним лежала раскрытая книга. Не поваренная. Это был старый, дореволюционный журнал «Нива» за 1910 год. Раскрыт он был на рекламной странице. На пожелтевшей бумаге красовалась литография: натюрморт с окороком, рыбой и бутылками вина. И посередине, густым, темно-бурым, уже подсохшим составом, была выведена надпись, повторяющая рекламный слоган, но с изменением: «**Поставщик Двора Его Императорского Величества. Только чистейшие продукты. Только снятая пенка.**»

Но это было еще не все. Гордеев, заставив себя оторвать взгляд от жуткой сцены за столом, обвел глазами стены. И увидел.

На светло-бежевых обоях, прямо за креслом убитого, на стене была сделана надпись. Широкой кистью, темно-красной, почти коричневой жидкостью. Буквы были крупные, размашистые, театральные:

**«ОСНОВА ГОТОВА. ПРОЦЕДУРА ОСВЕТЛЕНИЯ НАЧАТА. А.З. ВЕЛИТ СНИМАТЬ БЕЗ СОЖАЛЕНИЯ.»**

Вера, стоявшая за спиной Гордеева, издала сдавленный звук. Она смотрела не на надпись, а на полку прямо напротив стола. Там, среди прочих книг, стоял ряд старинных кулинарных изданий в одинаковых переплетах. И на корешке одной из них она увидела знакомый знак. Стилизованную «З» в венке из ножей.

– Алексей Викторович, – прошептала она. – Смотрите. Это его библиотека. Филимонов коллекционировал именно это. И убийца пришел сюда не просто убить. Он пришел… домой. К источникам.

Гордеев подошел к полке. Аккуратно, в перчатках, вынул ту самую книгу. «Практические основы кулинарного искусства», 1895 год. На форзаце – тот самый экслибрис. И под ним, уже современной шариковой ручкой, аккуратная запись: «Из собрания Л.И. Филимонова. Приобр. у наследников Зимина, 2003».

– Зимин… – протянул Гордеев. – Фамилия на «З». Наследники.

– «А.З.» мог быть Зиминым, – быстро сказала Вера. – Александр? Аполлон? Аристарх Зимин. Нужно срочно искать!

В этот момент в кабинет вошел участковый с мобильным телефоном в руке.

– Товарищ майор, вас к телефону. Звонит женщина. Говорит, она жена хозяина, она в Париже. Связалась, потому что соседка сообщила о полиции. Она в панике.

Гордеев взял трубку.

– Алло? С вами говорит майор Гордеев. Соболезную. Ваш муж…

– Леонид? Что с Леонидом?! – в трубке послышался истеричный, сорванный женский голос.

– Он мертв. Убит. Когда вы последний раз с ним говорили?

– Вчера… вечером. Он был взволнован. Говорил, что к нему приходил молодой человек, интересовался старыми книгами. Очень вежливый, знающий. Они беседовали долго. Леонид потом сказал, что это был… «посланник из прошлого». Что он принес весть от «А.З.».

– От кого? – переспросил Гордеев, поймав взгляд Веры.

– Он не сказал. Просто «А.З.» Он говорил, что это великая честь, что его коллекция важна для… для завершения великого труда. Он был счастлив, как ребенок. Я подумала – чудак нашелся, ну и ладно. А сегодня… сегодня…

Женщина разрыдалась.

– Он ничего не говорил про пенки? Про бульон? – жестко спросил Гордеев.

– Бульон? Нет… Но он сказал одну странную фразу. Сказал: «Наконец-то прояснят тот старый навар». Я не поняла. Что случилось? Кто это сделал?!

– Мы выясним. Вам нужно срочно вернуться.

Гордеев положил трубку. «Прояснят старый навар». Осветление бульона. Процедура осветления.

Он посмотрел на мирное лицо убитого Филимонова, на проволоку, на зловещую надпись на стене. Убийца не просто устранял «пенки». Он проводил их через некий обряд. Усаживал в кресло, давал в руки или раскрывал перед глазами что-то значимое, связанное с тайной, и… совершал действие. С Репниным – залил бульоном рецепт. Здесь – надписал на рекламе. Это была демонстрация. Показательное «осветление».

– Он считает себя не убийцей, а поваром, – тихо сказала Вера, глядя в ту же точку. – Санитаром. Чистильщиком. Он удаляет примеси из некоего исторического «бульона». И он хочет, чтобы это видели. Чтобы оценили его труд. Он оставляет автограф. «А.З. велит».

– Значит, А.З. – не он, – заключил Гордеев. – А.З. – это авторитет. Учитель. Может, реальный исторический персонаж, а может – образ. А наш повар – ученик. Фанатичный последователь. Он выполняет завет. И сейчас, судя по всему, он подошел к финальной стадии. «Основа готова». Что бы это ни значило.

Он подошел к окну. На улице совсем стемнело. Огни фонарей тонули в поднявшемся с Невы тумане, превращая город в гигантскую, дымящуюся чашу. Где-то в этой чаше, среди древних камней и современных стекол, медленно, на самом слабом огне, варился тот самый «старый навар». И повар, вооруженный проволокой и макальной кистью, снимал с него последние, самые главные пенки.

Гордеев обернулся к Артему.

– Всю информацию по Зиминым. Всех наследников, всех потомков. И срочно найти Виктора Секунова. Если он жив, он следующая цель. Если мертв… значит, мы уже опоздали на одну пенку. И он уже готовит следующую.

Глава 4: Старый навар

Рассвет застал Гордеева в его кабинете на Литейном. Он не спал. Перед ним, пришпиленные к пробковой доске, как страшные иллюстрации к поваренной книге апокалипсиса, висели фотографии: Репнин, Филимонов, снимок из дела 1991 года, архивная справка по Секунову. Красной нитью были протянуты связи: «пенки», «А.З.», «осветление», «старый навар». В центре этой паутины Гордеев нарисовал жирный знак вопроса.

Вера Строганова, получив временный пропуск, дремала, склонив голову на руки, на стуле в углу. На столе перед ней лежали распечатки из архивов, старые адресные книги Петербурга, выписки о гильдии поставщиков императорского двора.

Звонок телефона заставил её вздрогнуть. Гордеев схватил трубку.

– Гордеев.

– Алексей Викторович, это Артем. Нашли Секунова. Виктора Павловича. Жив. Прописан в обычной «хрущевке» на проспекте Ветеранов. Но там он не появлялся лет пять, соседи говорят. Фактически живет в старом деревянном доме в Шувалово, под Питером. Адрес есть. И ещё кое-что. По Зиминым. В дореволюционных списках поставщиков двора фигурирует Аристарх Фаддеевич Зимин, владелец сети гастрономов «Зимин и К°», личный поставщик великих князей. Умер в 1918 году, по официальным данным – от тифа. Но в некоторых мемуарах есть намёки, что смерть была насильственной. После него осталась вдова и дочь, которые эмигрировали. Дело его было национализировано. И ещё… у Аристарха Зимина был младший брат – Иннокентий. Он не был купцом. Он был… поваром. Причем поваром-виртуозом. Работал в лучших ресторанах Парижа и Вены, но в 1910-х вернулся в Петербург. И следы его теряются как раз после 1918 года. Всё.

– Хорошо. Едем в Шувалово. Собирай группу, но без мигалок. Тихий подход. И прихвати медика, Секунову может понадобиться помощь.

Дорога до Шувалово в предрассветной мгле была похожа на путь в иное измерение. Современные кварталы сменились частным сектором, а затем и вовсе начался старый дачный поселок. Деревянные, почерневшие от времени дома с резными наличниками тонули в буйной, неухоженной зелени. Воздух пахнет сырой землей, хвоей и забвением.

Дом Секунова оказался на самой окраине, у края глубокого оврага, заросшего елями. Дом был неказистым, одноэтажным, с покосившейся верандой. В одном окне тускло светился огарок свечи или коптилка. Никаких признаков цивилизации – ни проводов, ни антенны. Казалось, время здесь остановилось где-то в семидесятых.

Гордеев жестом остановил группу оперативников, выдвинувшихся из двух неприметных автомобилей.

– Ждем здесь. Я и Строганова – первые. Артем, ты с нами.

Они осторожно подошли по тропинке, заросшей мхом. Дверь была не заперта – старая щеколда легко поддалась. Гордеев толкнул её, и она со скрипом открылась, впуская их в полумрак сеней. Запах ударил в нос – не бульона, а старости, лекарственных трав, пыли и немытого тела.

– Виктор Павлович? – громко, но без агрессии, произнес Гордеев. – Мы из полиции. Открыто, войдем.

Ответа не последовало. Гордеев шагнул внутрь, осматриваясь. Первая комната была чем-то вроде кухни-столовой. Но это была не кухня в обычном понимании. Посреди комнаты стоял огромный, грубо сколоченный деревянный стол. На нем и вокруг, на полках, стояли десятки, если не сотни, стеклянных банок. В них – сухие грибы, странные корешки, засушенные стебли, какие-то семена. Все было аккуратно подписано выцветшими чернилами: «Дудник, корень, 1975», «Сныть вершковая, 1982», «Белая горчица, с Васильевского, 1990». Это была не кладовая, а гербарий безумного ботаника или… коллекция повара-отшельника.