Инструкция по оживлению драконов

Это была не карта. Это было нечто иное.

Как только Лоркан сделал шаг к диску, стены-зеркала ожили. В них пошли волны, и отражения изменились. Теперь в них был не он, а призрачные, полупрозрачные образы. Он увидел летящих существ из плоти пламени и тени, огромные крылья, закрывающие небосклоны городов из белого мрамора. Услышал рев, от которого дрожала земля, и песнь, от которой на глазах наворачивались слезы. Драконы. Каждое зеркало показывало своего, хранило его уникальный, сияющий образ.

Он подошел к диску. Кристалл памяти на его груди пылал теперь ровным, сильным светом. Лоркан осторожно положил фолиант на пол и прикоснулся пальцами к холодной поверхности камня.

Зал взорвался светом и звуком.

Визуальный шквал обрушился на него. Он не видел, а *ощущал* ландшафты: бескрайние степи, где травы пели под крыльями ветров, огненные бездны вулканов, служившие колыбелями, ледяные пустыни, где время замирало в бриллиантовых кристаллах. Он почувствовал вкус высоких слоев атмосферы на несуществующем языке, боль от потери сородича, радость первого полета птенца. Это была память не человека, а вида. Расовая память драконов, влитая в этот камень – Хранилище Отголосков.

И сквозь этот хаос воспоминаний пробилась одна четкая, ясная мыслеформа, обращенная прямо к нему: **«Носитель Последнего Яйца. Ты заплатил вступительную цену. Путь открыт. Но знай: Башня Хроноса не место. Она – существо. И она ждет не ключа, а правильного вопроса. Найди Того, Кто Помнит, не во внешнем мире, а в сонме этих теней. Один из этих отголосков – не память о драконе. Он – память дракона о чем-то ином. Он – Тот, Кто Помнит. Спроси его. Но будь осторожен: его ответ сотрет тебя из настоящего, чтобы вписать в прошлое, откуда только и можно достичь Башни».**

Голос (если это можно было назвать голосом) умолк. Свет угас. Зеркала снова стали просто зеркалами, показывая его бледное, потрясенное лицо. Лоркан тяжело дышал, его разум был переполнен чужими жизнями. Он упал на колени перед диском, пытаясь осмыслить сказанное. Ему нужно было не искать кого-то в огромном внешнем мире. Ему нужно было найти правильный отголосок здесь, среди тысяч. И задать вопрос. А затем… стереться из настоящего. Что это значило? Он умрет? Исчезнет?

Страх сковал его. Он был не героем. Он был мальчишкой, который хотел, чтобы все это кончилось. Чтобы он мог вернуться к своему дому, к тому теплому порогу… которого больше не существовало даже в его памяти.

Тогда яйцо дрогнуло снова. И на этот раз не просто импульсом. Изнутри, сквозь скорлупу, пробился луч света. Не яркий, а мягкий, золотисто-жемчужный. Он вырвался наружу и уперся в одно из зеркал на стене – не в то, что прямо напротив, а в одно из боковых, показывавшее не величественного змея, а небольшого, изящного дракончика цвета зимнего неба, сидевшего на скале и смотрящего не в небо, а… вниз, на свои лапы, в которых он держал какой-то мелкий, сложный предмет, похожий на механизм из шестеренок и прожилок света.

Отголосок этого дракона был тише других. В нем не было мощи полета или ярости битвы. В нем была глубокая, сосредоточенная печаль и бесконечное, пронзительное любопытство. Любопытство не к звездам, а к тому, как устроена песчинка. Не к сражениям, а к тому, как шелестит время, проходя сквозь крыло бабочки.

*Этот*, – прошептало что-то внутри Лоркана. – *Спроси этого*.

Он поднялся, подошел к тому зеркалу. Его отражение наложилось на образ маленького дракончика. Лоркан заглянул в бездонные, умные глаза тени, отраженной в камне.

– Кто ты? – тихо спросил он вслух.

Зеркало задрожало. Образ дракончика ожил. Он поднял голову и посмотрел прямо на Лоркана. Его пасть не шевельнулась, но слова, тихие, словно шелест пергамента, возникли в самой голове юноши:

**«Я – Аэлис. Последний Летописец. Хранитель Вопроса, на который нет ответа. Ты принес Яйцо. Значит, пришло время задать следующий вопрос по очереди».**

– Какой вопрос? – выдохнул Лоркан.

**«Вопрос, который задавали все мы, драконы, перед тем как погрузиться в сон, ставший смертью. Вопрос, на который не смогли ответить. Ты – человек. Возможно, твой разум, ограниченный и прямой, увидит то, что не смогли увидеть наши, вечные и кривые. Слушай: "Что тяжелее: память о том, чего не было, или забвение того, что было?"»**

Лоркан замер. Это была не загадка на смекалку. Это был парадокс, разрывающий разум. Он думал о том миге у порога, который он только что отдал. Теперь этого не было в его памяти. Но он знал, что это было. Что же тяжелее – ноша утраченного, но существовавшего счастья или пустота от его отсутствия, которая теперь заполнила его изнутри?

Он посмотрел на яйцо, которое светилось ровным, уверенным светом. Посмотрел на книгу, лежащую на полу – инструкцию по оживлению, которая начиналась с вопросов, а не с ответов. И понял. Это не было испытанием на интеллект. Это было испытание на опыт. На прожитую боль.

– Забвение того, что было, – медленно, вкладывая в каждое слово всю свою свежую, кровоточащую потерю, сказал Лоркан. – Тяжелее. Ибо память о несуществующем – это просто фантазия, призрак. Ее можно развеять. А забвение реального… это дыра в мире. Это не отсутствие чего-то, а присутствие ничто. Оно тяжелеет с каждым днем, потому что ты знаешь: там должно было быть что-то светлое, но там пусто. И эта пустота гложет тебя изнутри. Она и есть самая тяжелая ноша.

В зеркале воцарилась тишина. Образ дракончика Аэлиса замер, его глаза расширились, будто в изумлении. Потом он медленно кивнул.

**«Интересно. Неправильно. Но… интересно. Ты ответил не Истиной, а Правдой. Своей правдой. Этого достаточно. Я – Тот, Кто Помнит. Я помню не только драконье. Я помню вопрос, который задало нам Существо, называющее себя Башней. И помню, что мы не смогли ответить. Твой путь лежит не к Башне. Твой путь лежит *через* меня. Прими память. И стань забытым».**

Прежде чем Лоркан успел что-либо понять, образ в зеркале ринулся вперед. Не разбив стекла, он выплеснулся из него потоком синего света и теней, хлынул в Лоркана через глаза, уши, кожу. Это не было насилием. Это было… принятием. Но вместе с памятью Аэлиса в него вошло нечто иное – закон, правило этого места.

Зеркала вокруг погасли. Отражающие поверхности стали матовыми, серыми, мертвыми. Каменный диск на пьедестале рассыпался в мелкую пыль. Лоркан почувствовал, как реальность вокруг него начала терять краски, плотность, значение. Его собственные воспоминания – не только тот солнечный миг, а все: лицо матери, первые шаги, страх во время побега – стали блекнуть, отдаляться, как сон после пробуждения.

Цена. Чтобы быть вписанным в прошлое, нужно стереться из настоящего.

Он падал на колени, цепляясь за последние обрывки собственного «я». Он видел, как его руки начинают просвечивать. Слышал, как его собственное сердцебиение затихает, растворяясь в гуле вечной реки за стенами. Это был конец. Не героическая смерть в бою, а тихое, беззвучное растворение в чужих воспоминаниях.

Его последним ясным ощущением было тепло яйца у груди. И новый, чуждый голос в голове – спокойный, печальный, бесконечно древний. Голос Аэлиса, Летописца:

**«Не бойся, носитель. Забвение – лишь иной способ существования. Мы идем туда, где время течет вспять. Мы идем на встречу с Башней. Спокойной ночи, Лоркан. И… доброе утро».**

Тьма, на этот раз окончательная и беспросветная, накрыла его с головой. Его физическая форма рассеялась, как дым. На холодном полу круглого зала остались лежать только три предмета: «Инструкция по оживлению драконов», железный ключ и теплое, мерцающее яйцо. А там, где секунду назад был мальчик, висел лишь легкий туман, который через мгновение испарился без следа.

Лоркан перестал существовать в настоящем. Его история была вырвана из книги времени.

А высоко над ним, в мире солнечного света и страха, Рыцари Пепла, ведомые ледяным гневом лорда Малкайра, начинали прочесывать катакомбы. Их следопыты уже вышли на след: обрывок ткани от плаща на камне, едва уловимый отпечаток подошвы в пыли. Охота только начиналась. И они не знали, что их добыча уже ускользнула не в пространстве, а во времени, унеся с собой единственный ключ к воскрешению мира, который они поклялись навсегда похоронить.

# Глава третья: Привратник бездны и отсроченный приговор

Тишина после беззвучного взрыва была гулкой, тяжелой, как саван. Элиас Керр стоял спиной к потухшей жаровне, сжимая в руке стилос, которым только что начал писать первую строку своего безумия. Воздух в Беззвучных Сводах дрожал, насыщенный распадающейся магией подавления и чем-то ещё – острым, холодным, как клинок, приставленный к горлу. Чёрный сферический пузырь, в котором был заточен лорд Малкайр, треснул, как скорлупа перепелиного яйца под сапогом великана.

Трещины расходились по его поверхности, изливаясь не светом, а сгустками неестественной тьмы и багровыми всполохами подавленной ярости. Затем шар лопнул вовсе, но не с грохотом, а с едва слышным шелестом рвущегося шёлка. И в центре этого исчезающего мрака возник Малкайр.

Он не выглядел ни потрёпанным, ни разгневанным. Его строгий камзол был безупречен, трость с фениксом спокойно покоилась в руке. Лишь глаза, эти обсидиановые пустыни, выдавали ледяную, бездонную злобу. Они обвели зал, отметив открытые, шипящие ниши, отсутствие мальчика и книги, и наконец остановились на Элиасе.

– Изысканно, – произнёс Малкайр. Его голос был ровным, почти учтивым. – «Слеза Древа Безмолвия». Редкий артефакт. Последний, полагаю, в вашей коллекции. Вы купили мальчишке несколько минут. Надеюсь, вы считаете эту сделку выгодной.

Элиас не ответил. Он медленно опустил стилос. Его ум, отточенный годами работы с логикой текстов, лихорадочно искал выход. Физического спасения не было. Дверь, через которую ушёл Лоркан, была теперь лишь гладкой стеной – проход активировался лишь при определённых условиях и с той стороны. Он был в ловушке. Но умирать, просто умирать, он не собирался. Если уж быть точным, он собирался умирать с тех пор, как потерял Ариэну. Страх отступил, уступив место странному, леденящему спокойствию.

– Он уже вне вашей досягаемости, Малкайр, – сказал Элиас, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. – Он идёт по пути, которого ваши догмы не могут даже представить.

– Пути? – Малкайр сделал лёгкий, неспешный шаг вперёд. Его стражники, двое в тяжёлых доспехах цвета пепла, остались в проёме лестницы, блокируя отступление. – Существует лишь один путь – путь Порядка, очищенный от скверны хаоса, который несли ваши драконы. Ваш мальчик бежит по тропинке заблуждения. И мы найдём его. Мы всегда находим. Сначала я выжгу из вашего разума каждую крупицу знаний о его маршруте. А потом… потом мы найдём и это яйцо. И превратим его в изящную пепельницу для камина в моём кабинете.

Он поднял трость. Набалдашник – феникс, пожирающий свой хвост – засветился изнутри зловещим багровым сиянием. От него потянулись тонкие, почти невидимые нити энергии, поползшие по полу, стенам, потолку, сплетая вокруг Элиаса незримую, сжимающуюся паутину. Воздух затрясся. Это была не атака, а сканирование, прощупывание, подготовка к вторжению в самое святилище сознания.

Элиас почувствовал давление на виски, лёгкую тошноту. Он отступил на шаг, спиной наткнувшись на край каменного постамента от жаровни. Его рука судорожно сжала стилос. И в этот момент его взгляд упал на пол, на ту самую первую строчку, которую он успел нацарапать на клочке бумаги.

**«Начинай в Башне, где время течёт вспять…»**

Башня Хроноса. Предел Забвения. Место, куда нельзя просто прийти. Туда нужно… провалиться.

Идея, безумная и отточенная, как алмаз, вспыхнула в его сознании. Он оглянулся. Прямо за постаментом жаровни в полу был зазор, почти незаметная трещина между каменными плитами, от которой веяло слабым, ледяным сквозняком. Это был не проход. Это была расщелина, ведущая в геологические пустоты под Сводами. В никуда. В смерть от падения или медленную гибель в каменном мешке. Но что, если это «никуда» – и есть начало пути?

Малкайр сделал ещё шаг. Паутина багровой энергии сгущалась, уже вызывая острую боль в глазницах. Времени не было.

– Знаете, в чём ваша главная ошибка, хранитель? – продолжал Малкайр, наслаждаясь моментом. – Вы верите, что знание имеет внутреннюю ценность. Но ценность имеет лишь контролируемое знание. Всё остальное – мусор. Или яд. Сейчас я вычищу этот яд из вас.

Элиас собрал всё своё мужество. Он не был воином. Он был учёным. И его оружием были слова. Не заклинания – он не был магом, – но слова-ключи, слова-клинки, способные вонзиться в слабое место любой, даже самой совершенной, системы.

– Вы правы, лорд Малкайр, – вдруг громко сказал Элиас, выпрямившись. Боль в висках усиливалась, его начало тошнить. – Я верил в ценность знания. Но я ошибался. Я понял это, изучая ваши собственные декреты. Ваш «Порядок» – не система. Он – симптом. Симптом великой, вселенской забывчивости. Вы не строите будущее. Вы лишь подметаете осколки прошлого, боясь порезаться. Вы не Рыцари Пепла. Вы – дворники забвения.

Малкайр остановился. На его бесстрастном лице дрогнула едва заметная мышца. Оскорбление, достигшее цели. Багровая паутина на мгновение замерла.

– Вы пытаетесь спровоцировать быструю смерть? – спросил он тихо. – Не получится. Ваши страдания будут долгими и поучительными.

– Нет, – улыбнулся Элиас, и в его улыбке была вся горечь пяти потерянных лет. – Я просто констатирую факт. И напоминаю вам кое-что. Из того самого «мусора», что вы так презираете.

Он глубоко вдохнул и начал говорить. Говорить не на языке людей, а на том самом, витиеватом наречии, которым была написана «Инструкция». Он не понимал до конца смысла, но запомнил фонетику, ритм нескольких фраз со страниц, которые листал. Это были не заклинания. Это были… описания. Описания принципов мироздания. Слова о течении времени, о памяти камня, о тишине, что была до первого вздоха.

И произошло неожиданное. Незримая багровая паутина Малкайра, созданная для подавления магии и проникновения в разум, столкнулась с этими словами. Они не противостояли ей. Они… резонировали. Слова Элиаса, как камертон, попали в частоту магии Древа Безмолвия, следы которой ещё витали в воздухе после взрыва флакона. И остатки кристаллической смолы в открытых нишах, уже кипящие и испаряющиеся, отозвались.

Тонкий, высокий звон, похожий на звук бьющегося хрусталя, прокатился по залу. Пластины доспехов стражников у входа задрожали. Стеллажи затрещали. Малкайр нахмурился, его трость дрогнула.

– Что вы…?

Элиас не слушал. Он продолжал говорить, вкладывая в древние слова всю свою отчаяние, всю свою ярость, всё своё горе. Он говорил о потере, о пустоте, о хрупкой надежде, спрятанной в скорлупе. И смола в нишах ответила ему. Она не оживала – она разрушалась. Но разрушалась особым образом, выпуская накопленную за века энергию подавления не хаотично, а единым, направленным импульсом – импульсом абсолютного, немедленного забвения, обращённого не на разум, а на саму материю пространства.

Пол под ногами Малкайра и его стражников на миг… померк. Не раскололся, а именно померк, стал нереальным, как плохо воспетый сон. И в этот миг законы физики на крошечном участке зала перестали действовать. Сила тяжести изменила направление.

Стражи, не ожидая этого, с глухим лязгом рухнули на потолок, который на секунду стал для них полом, и тяжело ударились. Малкайр устоял, бледное пламя вырвалось из набалдашника его трости, стабилизируя его. Но его контроль над паутиной дрогнул.

Элиас перестал говорить. Его губы кровоточили от напряжения, в ушах стоял оглушительный звон. Он сделал единственное, что мог – развернулся и со всей силы пнул каменный постамент жаровни, отпихивая его от зловещей трещины в полу.

И прыгнул в неё.

Падение было не вниз, а в сторону. Расщелина оказалась входом в почти вертикальный, извилистый колодец, вымытый подземными водами тысячелетия назад. Он кубарем полетел по нему, ударяясь о выступы, сдирая кожу с рук и лица, теряя стилос, теряя сознание от ударов. Сверху донёсся яростный, ледяной крик Малкайра, но его быстро заглушил рёв воды и камня.

Он падал вечно. Он падал мгновение. Сознание угасало и вспыхивало в такт ударам. В одном из таких проблесков он почувствовал, что падение замедляется. Стены колодца расступились. Он вылетел в пустоту и рухнул на что-то мягкое, сырое и холодное.

Тишина. Глубокая, беспросветная, живая тишина подземелья. Элиас лежал на спине, не в силах пошевелиться. Боль пронизывала каждую клетку его тела. Он был жив. Чудом. Он пытался понять, где он. Высоко над ним, в непроглядной тьме, не было видно даже намёка на свет из той трещины. Он упал глубже, чем мог предположить.

С трудом перевернувшись на бок, он ощупал пространство вокруг. Он лежал на толстом слое ила и какого-то растительного перегноя. Влажно. Воздух был тяжёл, насыщен запахом гниения и… озоном? Да, тем самым металлическим запахом, что витал в его кабинете перед приходом Лоркана. Но здесь он был в тысячу раз сильнее, почти осязаемым.

Элиас попытался встать, но сдавленный стон вырвался из его груди – нога, вероятно, сломана или вывихнута. Он пополз, ориентируясь на слабое, фосфоресцирующее свечение, исходившее от мхов на стенах. Свет был призрачным, зеленоватым, но он позволял хоть что-то различать.

Он оказался в огромной пещере. Не в туннеле, а в настоящем подземном соборе. Сталактиты, подобные каменным слезам, свисали с потолка высотой в десятки метров. Где-то вдалеке шумела подземная река – возможно, та самая, Лепестковая. Но не это привлекло его внимание.

В центре пещеры стояла Башня.

Не каменное сооружение, а нечто иное. Она была высечена из цельного сталагмита, но форма её была слишком правильной, слишком искусной. Спиральные выступы обвивали её, подобно ветвям плюща, но эти «ветви» были покрыты сложнейшей резьбой, изображавшей те же драконьи руны. Башня сужалась кверху, теряясь в темноте потолка. У её основания зиял арочный проём. И перед этим проёмом, скрестив костлявые руки на груди, сидел Привратник.

Это не был человек. И не был живым в привычном смысле. Это был голем, сложенный из того же мерцающего в свете мхов камня, что и сама пещера. Но камень этот был живым – в его толще медленно, как лава, текли прожилки золотистого света. У существа было грубо высеченное лицо без глаз, лишь две глубокие впадины, и вместо ног – нечто вроде пьедестала, сросшегося с полом пещеры. Оно было огромным, в три человеческих роста, и источало тихую, безразличную мощь веков.

Элиас замер, затаив дыхание. Он знал это место. О нём говорилось в приписке к «Инструкции», но совсем иначе. «Башня, где время течёт вспять» – это должна была быть Башня Хроноса в Пределе. А это… это было что-то иное. Хранилище? Часовня? Ловушка?

Он пополз ближе, превозмогая боль. Каменный голем не шелохнулся. Казалось, он спал. Или ждал.

– Элиас Керр, – вдруг раздался голос. Но не голема. Голос прозвучал у него в голове, тихий, сухой, словно шелест осыпающихся страниц. – Хранитель Последней Памяти. Ты пришёл не по тому адресу.

Элиас оглянулся. Никого. Голос был внутри.

– Где я? – прошептал он.

– В Приёмной. На Пороге Врат. Ты нёс в себе знание о Пути, но сам с него сорвался. Ты должен был раствориться в памяти, как мальчик. Но ты упал в камне и плоти. Ты – ошибка. Аномалия.

«Мальчик… Лоркан…» – мысль пронзила Элиаса острой болью. Он сделал это. Он послал его на верную гибель? Или…

– Он жив? – выдохнул он.

– Определение «жизни» здесь не вполне применимо, – ответил внутренний голос. – Он стал воспоминанием. Частью потока. Он на своём пути. А ты… ты на распутье. Ты не можешь идти за ним. Плоть не войдёт в царство чистых отголосков. Тебе остаётся лишь одно: стать Привратником.

Элиас с ужасом посмотрел на каменное изваяние.

– Что?

– Этот страж… устал. Он простоял здесь три тысячи семьсот лет. Его сознание почти истончилось. Он нуждается в замене. В новом хранителе Врат. В том, кто будет решать, кто достоин пройти, а кто – нет. Ты, с твоими знаниями, с твоей болью… подходишь. Это может быть спасением. Или вечной каторгой. Выбор за тобой.

– А если я откажусь?

– Тогда ты останешься здесь, со своими сломанными костями. Ты умрёшь от жажды и голода через несколько дней. Или… – голос сделал паузу. – Или тебя найдёт тот, кто уже спускается по твоим следам. Лорд Малкайр не оставляет дел незавершёнными. Его гнев теперь подкреплён личной обидой. Он найдёт этот колодец. Он спустится сюда. И тогда он получит от тебя всё, что захочет. А после… он может попытаться пройти Врата сам. С последним яйцом, которое, несомненно, найдёт после того, как вырвет из мальчика все тайны.

Картина, нарисованная голосом, была ужасна и безупречно логична. Элиас сжал кулаки. Он снова был в тупике. Снова перед выбором между плохим и невыносимым.

– Что… что значит быть Привратником?

– Слиться с камнем. Отдать плоть. Сохранить разум. Стать частью механизма, охраняющего переход между миром сущего и миром воспоминаний. Ждать. Судить. Иногда – пропускать. Чаще – отвергать. Видеть тех, кто приходит, в их самой сути. Это покой. Бесконечный, тягучий покой. И абсолютная беспомощность. Ты не сможешь двинуться с места. Ты будешь лишь смотреть и знать.

Вечный наблюдатель. Вечный страж у двери, в которую сам никогда не войдёт. Это было хуже смерти. Это было продолжением его жизни архивариуса, возведённым в абсолютную степень.

Он посмотрел на свои окровавленные, дрожащие руки. На сломанную ногу. Он вспомнил лицо Ариэны. Оно начинало терять чёткость, как и всё остальное. Единственное, что оставалось ясным – это холодный свет знаний в его голове и жгучее чувство долга.

– А если я соглашусь… смогу ли я ему помочь? Лоркану? Хотя бы… указать путь?

– Ты станешь частью системы. Ты будешь знать правила. Ты сможешь… подсказать. Не прямо. Но тонкой настройкой Врат. Изменить вероятность. Сделать его путь чуть менее тернистым. Это всё, что будет в твоей власти.

Помочь. Даже ценою себя. Это было единственное, что имело смысл.

– А Малкайр? Сможешь ли ты остановить его?

Голос, казалось, усмехнулся в его сознании.

– Врата не пропускают тех, кто несёт в сердце идею абсолютного забвения. Он – воплощение такого принципа. Он будет отвергнут. Но прежде он попытается сломать Привратника. Твоё испытание начнётся с него. Готов ли ты?

Элиас глубоко вдохнул. Воздух пах озоном и пылью веков.

– Что я должен сделать?

– Подползи к стражу. Прикоснись лбом к его пьедесталу. Отпусти всё. Остальное… сделаю я.

Боль была невыносимой, но Элиас пополз. Каждый сантиметр давался ценой нечеловеческих усилий. Он оставлял за собой кровавый след на илу. Наконец, он дополз до массивного каменного пьедестала, с которым срослись «ноги» голема. Камень был тёплым, почти живым.