Десять невышедших из чата

– Кого он боится?

– Того, что мы узнали. Того, что мы *создали*. Или… *разбудили*. – В голосе Волгина впервые прозвучала тонкая, ледяная трещина. Не страх, а его эхо, память о нём. – Лагерь, следователь. Ищите в Новгородской области. Близ деревни Подлипье. Там была старая база геологов. Лето 1998 года. Там всё началось. И там же… всё и закончилось для одной из нас.

– Для кого?

– Для Анны. Анны Ветровой. Её нет на фотографии. Она была одиннадцатой. Наша… испытуемая. – Голос дрогнул. – Найдите её. Вернее, найдите то, что от неё осталось. Дневник. Она вела дневник. В нём… начальная точка. Первый узел сети.

– Волгин, где вы? Мы можем вас защитить.

Короткая, сухая пауза.

– Вы никого не можете защитить, следователь. Особенно от самих себя. Я сегодня покидаю город. Ищите Подлипье. И помните: «Ткач» всегда следит за нитями. Как только вы потянете за одну, он это почувствует. И… он может решить, что вы – новая угроза. Новая нить, которую нужно обрезать.

Связь прервалась.

– Пеленг? – бросил Марков Коршуновой.

– Не успели. Сим-карта-однодневка. Но голосовой анализ идёт. И… Глеб Сергеевич, смотрите.

Она развернула ноутбук. На экране была открыта база данных. Ответ на запрос по «Проекту "Тесей"» пришёл из архива одного из столичных технических вузов.

– Неофициальный, внепрограммный сбор талантливых студентов-первокурсников из разных вузов страны, – зачитала Коршунова. – Лето 1998 года. Финансирование от частного Фонда перспективных исследований «Ариадна». Цель – развитие междисциплинарного мышления, решение нестандартных задач. Руководитель проекта – доцент кафедры психофизиологии, кандидат наук…

Она замолчала, широко раскрыв глаза.

– Кто? – нетерпеливо спросил Марков.

– Аркадий Леонидович Фаддеев.

Марков схватил лист бумаги. – Пробить его! Немедленно! Где он сейчас?

Коршунова уже стучала по клавиатуре. Через несколько минут её лицо стало каменным.

– Умер. Четыре года назад. Официально – несчастный случай. Упал с лестницы в собственном загородном доме. Следствие закрыто. Но… запись в медицинской карте. В момент смерти у него был диагностирован обширный инфаркт. Со слов соседей, в тот вечер к нему приходил гость. Мужчина. Описание размыто.

– «Ткач» начал зачистку раньше, чем мы думали, – прошептал Савельев. – Он устраняет не только участников, но и создателей.

– Но Фонд «Ариадна»? Кто стоял за ним?

– Фонд ликвидирован в 2005 году. Основатель – фигура теневая. Проходит в документах как Г. В. Мишин. Больше ничего.

– Мишин… – Марков снова посмотрел на фотографию. Его взгляд остановился на самом высоком парне в заднем ряду, с жёстким, волевым подбородком и спокойными, всевидящими глазами. Тот, кто смотрел не в объектив, а куда-то поверх, в будущее. Под фото кто-то вывел чернильной ручкой: «Гриша».

– Григорий… – сказал Марков. – Может быть, Григорий Мишин? Ищи здесь. Среди них. Он один из десяти. Он был внутри проекта, а потом создал фонд для его финансирования? Возможно, он и есть «Ткач».

Кабинет погрузился в лихорадочную работу. Оперативы созванивались с архивами, Коршунова строила схемы связей. Марков же стоял у доски, пытаясь мысленно натянуть нити между всеми точками. Лагерь. Эксперименты. Страх. Смерть девушки. Замолчавший проект. И тихая, цифровая ловушка, созданная спустя годы, чтобы держать всех в страхе и в конечном счёте – уничтожить.

Поздним вечером, когда первые данные уже начали поступать, зазвонил служебный телефон Савельева. Он выслушал, и его лицо стало пепельным.

– Труп. Молодой мужчина. В квартире в центре. Обстановка идентична: компьютер, чат открыт. Сообщение: «Пятый. Время вышло. Не вышел». Причина смерти – предварительно, сердечный приступ.

– Кто? – хрипло спросил Марков.

– Кирилл Воронов. IT-архитектор. На фотографии… – Савельев посмотрел на групповой снимок, – вот он. Пятый.

Очередь дошла до пятого. Чат работал как безжалостный метроном.

– Нужно ехать, – сказал Марков, хватаясь за плащ.

– Подождите, – остановила его Коршунова. Она смотрела на экран с только что пришедшим сообщением от криминалистов, изучавших студию Балакина. – Анализ синей нити… Да, она альпинистская. Но на ней обнаружены микроскопические частицы. Споры редкого вида плесени, которая встречается в определённых типах старых, затопленных бункеров или подземных хранилищ. И… следы препарата. Психотропного. Из ряда мощных галлюциногенов, используемых в психиатрии в прошлом веке.

– Заводь, – вдруг сказал Марков, вспомнив слова Волгина. – Подлипье. Старая база геологов. Там может быть бункер, подвал… Что-то, где это происходило. Где они проводили свои эксперименты.

– Вы не можете туда ехать, Марков, – резко сказал Савельев. – Это ловушка. «Ткач» наверняка следит за всеми нашими шагами. Как только вы отправитесь туда, вы станете мишенью.

– Я уже мишень, – тихо ответил Марков. – Он мне сам сказал. Но если мы не найдём начало, мы не найдём и его. И все оставшиеся в чате умрут. Коршунова, готовься к командировке. Мы едем в Новгородскую область. В Подлипье. Найти этот бункер. Найти дневник Анны Ветровой.

Он посмотрел на доску, где под фотографией молодых, улыбающихся людей теперь красовались три жирных креста. Девятый. Седьмой. Пятый.

Осталось семь.

Но чат по-прежнему назывался «Десять невышедших». Значит, «Диоген» или «Ткач» всё ещё считал, что их десять. Кто был десятым? Может, сам «Ткач»? Или… та самая Анна, чья судьба была хуже смерти?

За окном снова собирался дождь. Тёмные тучи, как свинцовые крышки, надвинулись на город. Марков чувствовал, как сеть затягивается вокруг него. Он больше не был следователем со стороны. Он стал игроком. И следующим ходом должен был сделать он.

Он взял со стола тот самый бумажный пакетик с синей нитью. Первая улика. Ключ к лабиринту. Или – нить, ведущая прямо в пасть Минотавра.

Глава четвёртая. Подлипье

Дорога в Новгородскую область стелилась перед ними серой, бесконечной лентой, размытой осенним ливнем. Марков, не доверяя служебным машинам, вёл свою старую «Волгу». Коршунова молчала рядом, уткнувшись в планшет, но её пальцы время от времени судорожно сжимали край устройства. Тишина в салоне была не общей, а у каждого своей – тяжёлой, личной, наполненной тревожными догадками.

Они миновали последнюю заправку, и цивилизация начала отступать, скукоживаясь до редких, полузаброшенных деревень, покосившихся изб и полей, уходящих в сырой туман. Воздух стал другим – пахло прелой листвой, сырой глиной и далёким дымком печей.

– Подлипье, – наконец произнесла Коршунова, сверяясь с навигатором, который уже дважды терял сигнал. – Впереди километр. База геологов, по архивным картам, должна быть за деревней, у старого карьера.

Деревня встретила их полным безлюдьем. Несколько жилых домов с заколоченными окнами, ржавый гараж, покинутая детская площадка, качели которой скрипели на ветру, будто плакали. Даже собаки не лаяли. Марков медленно проехал по единственной улице, чувствуя на себе невидимые взгляды из-за занавесок. Здесь чужаков не жаловали.

За деревней дорога превратилась в разбитую колею, ведущую в чащобу смешанного леса. «Волга» кренилась, подскакивала на ухабах, пока через полчаса не упёрлась в заросший бурьяном шлагбаум с едва читаемой табличкой «Геологоразведочная партия №4. Проход запрещён».

Они оставили машину и пошли пешком. Лес быстро поглотил их. Влажный воздух обволакивал, как парная, но холодный ветерок пробирал до костей. Через пятьсот метров сквозь деревья показались строения: несколько полуразрушенных бараков из силикатного кирпича с провалившимися крышами, ржавая вышка и длинное, низкое здание, похожее на столовую или клуб.

– Здесь, – сказал Марков. Его голос прозвучал неестественно громко в давящей тишине.

Они начали с основного здания. Дверь висела на одной петле. Внутри царил хаус запустения: сгнившие нары, битые стёкла, лужи на бетонном полу, поросшие плесенью. На стенах – обрывки плакатов той эпохи, фрагменты карт. Ничего личного. Ничего, что говорило бы о группе студентов, приехавших сюда двадцать лет назад на таинственный «Проект "Тесей"».

– Ищем подвал, бункер, любое подземное помещение, – скомандовал Марков. – Волгин говорил о плесени со спорами из затопленных хранилищ.

Поиски заняли больше часа. Они уже почти отчаялись, когда Коршунова, обследуя заднюю стену самого дальнего барака, нашла почти невидимую за слоем грязи и паутины металлическую дверь, врезанную в бетонный фундамент. Она была не просто заперта – её края были заварены грубыми сварными швами, но в самом центре, на уровне глаз, зиял пролом, будто от удара кувалдой или взрыва. Ржавое железо было закручено внутрь, образуя тёмный, неприветливый проход.

– Свежим это не назовёшь, – пробормотала Коршунова, светя фонариком внутрь. – Но и двадцати лет тут нет. Кто-то был здесь уже после.

Марков первым протиснулся в отверстие. Фонарь выхватывал из тьмы узкую бетонную лестницу, уходящую вниз. Воздух был спёртым, пахло сыростью, гнилью и тем самым сладковато-кислым запахом старой плесени, который криминалисты обнаружили на нити. Они спустились.

Перед ними открылось обширное подземное помещение, похожее на бомбоубежище или лабораторию. Пол был завален хламом: сломанные стулья, опрокинутые столы, пустые банки из-под консервов. Но не это привлекло внимание. Стены были испещрены записями. Не граффити, а формулами, схемами нейронных связей, психологическими профилями, цитатами из трудов по экспериментальной психологии и психиатрии. И везде – рисунки паутины, сложных сетей, в узлах которых были написаны имена. Посреди стены, прямо напротив лестницы, углём было выведено: **«ТЕСЕЙ ПРОТИВ МИНОТАВРА. КТО КОГО?»**

– Лаборатория, – тихо сказала Коршунова, снимая на камеру. – Здесь они работали. Смотри.

В дальнем углу стоял массивный, стальной стол, прикрученный к полу. На нём – остатки аппаратуры: генераторы сигналов, осциллографы советского образца, приспособления с электродами. Всё было разгромлено, но не временем, а чьей-то яростью – провода вырваны, стеклянные панели разбиты.

Марков подошёл к столу. Его фонарь выхватил ящик, задвинутый под столешницу. Он потянул его. Ящик поддался со скрипом. Внутри, под слоем пыли, лежала папка с пожелтевшими листами и небольшой, обгоревший по краям блокнот в синем коленкоровом переплёте.

На папке стоял штамп: «Фонд "Ариадна". Проект "Тесей". Протоколы воздействия».

Марков открыл её. Сухим, канцелярским языком там описывались эксперименты по «дистанционному воздействию на лимбическую систему с целью вызова контролируемых аффективных состояний». Испытуемая – «А-В». В графах фиксировались параметры: пульс, давление, кожно-гальваническая реакция. И субъективные отчёты: «испытуемая сообщает о нарастающем чувстве беспокойства», «появление панических образов», «потеря ориентации во времени». Последняя запись датировалась 14 августа 1998 года. Краткое резюме: «Достигнут порог. Наблюдается неконтролируемая парасимпатическая реакция. Опыт прекращён. Испытуемая в состоянии глубокого ступора».

– Они довели её до помешательства, – сдавленно произнесла Коршунова, читая через плечо. – Испытывали на ней технологию страха.

Марков отложил папку и взял в руки блокнот. На обложке, выцветшими чернилами, было выведено: «Анна Ветрова. Мои мысли».

Он открыл первую страницу. Почерк был ровным, красивым.