Ординатура

– Твой, кардиолог. Бабулька, 78 лет, одышка в покое, хрипы в легких, давление за 200. И в анамнезе – мерцалка. Разбирайся, кому она больше нужна – тебе или пульмонологам.

Андрей подошел к каталке. Пожилая женщина, с отекшим лицом и синюшными губами, хрипела, ловя ртом воздух. Рядом, сжимая в руках потрепанную сумку, стояла внучка – девушка лет двадцати пяти, с лицом, застывшим в маске ужаса.

– Я… я не знала, что делать, – заговорила она, едва увидела его белый халат. – Бабушка вчера еще чай пила, а сегодня утром не смогла с кровати встать… Дышать не может!

Андрей уже машинально оценивал ситуацию: сердечная астма, отек легких на фоне гипертонического криза и, вероятно, фибрилляции предсердий с тахисистолией. Нужны диуретики, нитраты, снижение давления, урежение ЧСС… Но для пульмонологов здесь тоже работа – массивные влажные хрипы означали, что легкие залиты.

– Готовьте палату, – бросил он санитарке. – И вызовите, пожалуйста, дежурного пульмонолога на консультацию. Совместный случай.

Пока пациента перевозили и начинали экстренную терапию, Андрей заполнял историю болезни. Он спросил у внучки имя бабушки.

– Анна Федоровна, – ответила девушка. – А меня Лика зовут.

Андрей вздрогнул и поднял взгляд от бумаг. Девушка смотрела на него широко раскрытыми, знакомыми глазами. Не его Лика, однокурсница. Но черты… что-то неуловимо похожее.

– Извините, – сказал он, отгоняя наваждение. – Просто у меня есть подруга с таким именем. Заполняем дальше. Чем бабушка болеет, кроме сердца?

– Давление всегда высокое, таблетки пьет нерегулярно. И еще… еще сахар повышен, но она не колется, диету не соблюдает.

«Диабет», – мысленно отметил Андрей, добавляя в список проблем новый пункт. Работа закипела. Пришел пульмонолог – усталая женщина с умными, проницательными глазами. Они быстро нашли общий язык, разделив зоны ответственности: он – за сердце и давление, она – за вентиляцию и борьбу с гипоксией. Вместе они назначили терапию, не перечеркивая, а дополняя назначения друг друга.

Через три часа, когда Анне Федоровне стало немного легче, она уснула под капельницей. Андрей вышел в коридор, чтобы передохнуть, и увидел ту самую внучку Лику. Она сидела на скамейке, уткнувшись лицом в ладони.

– Как она? – спросила девушка, услышав его шаги.

– Стабилизировали. Пока острое состояние сняли. Но ситуация серьезная. Нужно комплексное лечение.

– Я понимаю, – она вздохнула. – Просто я одна с ней. Родители далеко. Я работаю, не всегда уследишь… А она упрямая.

В ее голосе звучала та самая смесь вины, усталости и ответственности, которую Андрей начал узнавать в голосах родственников своих пациентов.

– Вы все правильно сделали, что вовремя вызвали скорую, – сказал он, и это была не просто формальная фраза. – Сейчас главное – выполнять назначения и не паниковать.

Они разговорились. Оказалось, Лика работала графическим дизайнером, жила с бабушкой, которая подняла ее после смерти родителей. История была обычной и оттого еще более трогательной. Андрей, нарушая все неписаные правила дистанции, вдруг почувствовал не просто профессиональный, а человеческий интерес. Может, от усталости. Может, от того, что ее имя напомнило о другом, далеком теперь мире студенческой дружбы. В этот момент по коридору прошла его Лика – Лика-педиатр. Она была в своем халате, со стетоскопом на шее, и вела за руку маленького мальчика, закутанного в одеяло. Их взгляды встретились. Его Лика удивленно улыбнулась, кивнула на его спутницу и сделала многозначительное лицо. Андрей смущенно отвернулся.

Вечером, когда состояние Анны Федоровны окончательно стабилизировалось и ее перевели в общую палату, Андрей закончил заполнять документацию. В ординаторскую зашла Елена Викторовна.

– Дронов, я слышала, ты сегодня в тандеме с пульмонологией работал. Молодец. Умение не тянуть одеяло на себя, а искать союзников – важнейший навык. А еще… – она прищурилась. – Я видела, ты с внучкой пациента общался. Аккуратно. Личная жизнь за стенами больницы.

Андрей покраснел, но не стал оправдываться. Да, это было непрофессионально. Но в этом хаосе болезней, смерти и бумаг, этот короткий, человеческий разговор был глотком чего-то нормального, живого. Позже, уже дома, он написал в общий чат: «Сегодня спас бабушку. У нее внучку зовут Лика. Странное совпадение». Его Лика ответила мгновенно: «О! У меня сегодня была бабушка, у которой внука зовут Андрей! Шучу. Но было бы смешно. Как она, твоя бабушка?»

«Выкарабкивается».

«И внучка?»

«Тоже», – написал он, понимая, что вопрос был не только о физическом состоянии.

Он лег спать, и перед сном в голове крутились не кардиограммы, а чьи-то испуганные, но благодарные глаза. Он понимал опасность. Понимал, что нельзя эмоционально привязываться к родственникам пациентов. Это путь к выгоранию и к ошибкам. Но, возможно, именно эта тонкая, едва уловимая человеческая нить, протянутая через формальности и диагнозы, не давала ему превратиться в того самого бездушного механизма, которым его пугали. Она напоминала, за кого он на самом деле борется. Не за «случай гипертонии с ФП», а за Анну Федоровну, у которой есть упрямая внучка Лика, которая ее любит. Это было новое, сложное чувство. Оно не вписывалось ни в протоколы, ни в учебники по медицинской этике. Оно просто было. Как и сама жизнь, которая, вопреки всем диагнозам и прогнозам, продолжала биться в хрупких телах его пациентов и в его собственном уставшем сердце.

Глава 5: Решение

Спустя две недели состояние Анны Федоровны стабилизировалось настолько, что можно было думать о выписке. Отек легких ушел, давление держалось в допустимых рамках под комбинацией из трех препаратов, ритм сердца контролировался таблетками. Но каждый визит в ее палату для Андрея был странным испытанием. Он приходил как врач – проверить хрипы, послушать сердце, оценить отеки. И каждый раз там была Лика, внучка. Она приносила бабушке домашний компот, перестилала постель, читала ей вслух. Их взгляды встречались, и в этих молчаливых встречах росло напряжение – профессиональное, человеческое, какое-то еще не понятное ему самому.

Однажды, когда Анна Федоровна дремала, Лика вышла за ним в коридор.

– Доктор, можно вас на минуту?

– Конечно, – сказал Андрей, отходя от палаты.

– Я… я хочу вас поблагодарить. По-настоящему. Вы не представляете, как я боялась. А вы… вы были так спокойны и все делали быстро. Я видела.

– Это моя работа, – отмахнулся он, чувствуя, как под халатом теплеет кожа.

– Нет, не только. Многие делают работу. Вы… вы видели в ней человека. Меня тоже. Спасибо за это.

Она протянула ему маленькую, аккуратно завернутую коробочку шоколадных конфет. Самый банальный подарок благодарного пациента. Но в ее руках он казался чем-то бесконечно значимым.

– Не стоит, – пробормотал он, но взял. – Выздоравливайте. И следите, чтобы она пила таблетки. Это теперь – пожизненно.

Он ушел, сжимая в руке коробку, и понимал, что пересек какую-то невидимую черту. Не как врач – как мужчина. И это было опасно. Опасно для него, для нее, для профессиональной дистанции, которую он должен был хранить.

Вечером этого же дня Елена Викторовна вызвала его для разговора. В кабинете, кроме нее, сидела заведующая отделением терапии.

– Садитесь, Дронов, – сказала Светлова, и в ее голосе не было привычной сухости, а была какая-то усталая серьезность. – Речь о пациентке Анастасовой Анне Федоровне. Планируем выписку послезавтра.

– Да, состояние позволяет, – кивнул Андрей.

– Позволяет, но ненадолго, – вмешалась заведующая, пожилая женщина с острым взглядом. – У нее тяжелая сочетанная патология. Дома, без должного ухода и контроля, она снова окажется у нас через месяц. Максимум два. Мы должны предложить ей оформление в дом-интернат для престарелых с медицинским уходом. Там будет постоянный контроль, диета, процедуры.

Андрей почувствовал, как у него похолодело внутри.

– Но у нее есть внучка. Она ухаживает.

– Молодая девушка, работает, – парировала заведующая. – Она не сможет обеспечить круглосуточный уход, контроль за приемом лекарств, диету при диабете. Это иллюзия. Мы должны быть реалистами и предложить оптимальный вариант для пациента.

– А спросили ли у самой Анны Федоровны? У ее внучки? – не сдержался Андрей.

Елена Викторовна взглянула на него, и в ее взгляде читалось предупреждение: «Не спорь».

– Мы спросим. Но наша обязанность – дать рекомендацию. И наша рекомендация будет именно такой. Подготовьте, Дронов, все необходимые документы и направление. И поговорите с родственницей. Объясните ситуацию. Только без лишних эмоций.

Андрей вышел из кабинета с ощущением, что его снова загнали в угол. С одной стороны – железная логика медицины и системы. Действительно, одинокая старушка с букетом болезней дома – это бомба замедленного действия. С другой – та самая «иллюзия», ради которой Лика не спала ночами, которая держала бабушку за руку и читала ей газеты. И он должен был эту иллюзию разрушить. Он отложил разговор на завтра. Вечером, не в силах усидеть дома, он позвонил Максиму. Они встретились в ближайшем к больнице парке. Было сыро и холодно.

– Совет за совет, – начал Андрей, не сдержавшись. – Пациентка, старушка. Выписываем. Начальство хочет отправить ее в интернат. А у нее есть внучка, которая готова ухаживать. Но это, объективно, тяжело и рискованно. Что делать?

Максим, закутанный в темный пуховик, долго молчал.

– Ты спрашиваешь как врач или как человек, который симпатизирует внучке?

Андрей вздохнул.

– Не знаю. И то, и другое. Как врач я вижу риски. Как человек… я вижу, как они смотрят друг на друга.

– Тогда раздели, – жестко сказал Максим. – Как врач ты обязан доложить риски. Все. Честно и без прикрас. А дальше – не твое решение. Их. Ты не бог, чтобы решать, где им лучше. Ты – консультант. Дал информацию – отойди. А симпатии свои оставь при себе. Или это кончится плохо. Для всех.

Это был холодный, безжалостно логичный совет. И он был правильным. Но следовать ему было невыносимо трудно.

На следующий день Андрей пришел в палату, когда там была Лика. Анна Федоровна, причесанная и в чистенькой ночной рубашке, сидела на кровати.

– Ну что, доктор, скоро домой? – спросила она, и в ее глазах светилась надежда.