скачать книгу бесплатно
Опрокинутый город
Евгений Юрьевич Москвин
Автор экспериментирует с формой на границах сюрреализма, а метафоры, художественные детали могут получать столь неожиданную роль, что повествование как бы сходит в них, как в некую суть.
Многое проникнуто логикой сна, события удивительны, фантастичны по развитию, по движению, герои мыслят четко, но отвечая законам этих событий. В то же время, стиль, манера письма чаще пространны – проза Евгения Москвина требует внимательного, медленного прочтения.
Евгений Москвин
Опрокинутый город
© Е. Ю. Москвин, 2022
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022
Дизайн обложки И. Н. Граве
* * *
Плыть зрением крылышкуя…
Крылышкуя золотописьмом тончайших жил
Велимир Хлебников
Глава 1
Вся комната обита проолифленной деревянной рейкой, длинной и узкой. Ее цвет… эти золотистые оттенки, которые обретает дерево, когда его освещает вечереющее солнце…
…я сразу вспоминаю детство, лет пятнадцать назад. Я ложился спать в послеполуденные часы и всегда, поворачиваясь к стене, изучал эти светлые, коричневые разводы на дереве, изучал длинные разводы-волны, невольно, неразрывно, а в них – другие волны, потоньше, плавно заворачиваются в мелкие узелки и побольше, и странные, замысловатые рисунки, и темно-коричневые срезы сучков…
Это изъяны дерева? Иногда окружности маленького среза от сучка будто даже обуглены…
Но они так подходят, дополняют все разводы и рисунки, дополняют… великое разнообразие узловатых фигур и линий, подобных друг другу, и плывешь, плывешь по ним зрением – плыть, плыть, безотчетно, по реям, бескрайние отражения золота.
Это – чудесный мир подобий.
Наверное, я уже погрузился в сон? Нет, я только лежу на кровати, в этой старой комнате. Закат отражается на шторе большим прямоугольником, во всю ширь окна. Четким, правильным, замершим.
Я один, мать пока не вернулась с улицы – скоро вернется…
…я только лежу, повернулся к стене, изучаю бесконечные реи, естественные разводы на дереве, странные, путешествую взглядом по волнам, узлам, путешествую, переходящим линиям, длинным.
Боже, на самом деле, эти натуральные рисунки дерева такие сложные – их так сложно описать. Вот наслаиваются стеки, как воск, как мантии-ткани одна на другой. А в центре – «плямба сургуча». Вот почти что ромб, похож на покатую скорлупку, под ним – сучок, как индейская маска, только чуть деформированная. Или это медальон?.. Потерялся в лепестках тюльпана. И в центре о дного – человек в плаще. Клонится к медальону, который больше него. И этот момент навсегда остановился.
На другой рее – блестящие чешуйки-латы, и дерево неровно. Раньше я боялся даже докоснуться до них – посадить себе заусеницу.
А вот круги друг в друге, как дорожки велотрека, только очень маленького…
Кажется, я изведал весь этот мир деревянных ячеек, когда был ребенком; я знаю все его закоулки, витиеватости, знаю… но забываю каждый рисунок, чуть только отворачиваюсь. Когда я был ребенком… да и сейчас – я невольно строил ассоциации, всегда подгоняя под них то, что вижу. Круги в этом мире слегка неправильные… почти что велотрек, почти что медальон.
И именно поэтому все такое закатное и счастливое.
…И ведь я, в то же время, хорошо знаю три рисунка. Вот они, справа, перед самым лицом, когда смотрю с подушки. Еж с дуплом в боку, профиль китайского мудреца со шлемом, переходящим в длинные одеяния, и голова Франца Шуберта. Помню, в десять лет я увидел портрет Шуберта, а потом этот «рисунок» на рее… разве так уж похож? Волнистая «шевелюра» гораздо меньших размеров, сплюснутая, а ее низ торчит из-за затылка совсем маленьким краешком. Одна половинка пенсне на носу меньше другой, а губы – такой забавный меленький кораблик. Разве это Франц Шуберт? Но каждый раз, когда я смотрю… я всегда невольно думаю о Шуберте, и тут уж ничего не сделаешь. Как у меня раньше возникала эта аналогия.
Три рисунка друг под другом, по реям вагонки сверху вниз. И помню, как мой двоюродный брат говорил, говорил: в этом порядке – еж, китайский мудрец, Шуберт – тебе и приснятся. Будешь засыпать и погрузишься, постепенно, погрузишься в глубины, в глубины от верхней реи к нижней. Еж с дуплом в боку и вниз, вниз, к мудрецу и будешь купаться в его одеяниях-шлеме, купаться. Потом плавно, плавно, еще ниже – и там уже ждет Франц Шуберт.
(Именно такой, как на рее? Но каким я буду представлять его во сне – настоящим?)
Да, так говорил Игорь, мой брат, а я его спрашиваю – но почему? А он отвечает: «потому что вагонка с коричневыми, золотыми разводами похожа на схему глубин сна в учебнике по биологии. Помнишь, Леш? Линованные желтые полосы – в моем учебнике, я тебе показывал».
И я вспомнил, да: действительно ведь похоже, правда. Я как-то зашел к Игорю домой и увидел у него этот учебник… как сознание погружается в отдых, в странствия, погружается, внизу страницы была схема – линованные полосы-уровни, горизонтальные, как реи вагонки, от верхней вниз, вниз спускались пологие оранжевые волны, плавные, как разводы на вагонке, плавные, набиравшие коричневый цвет на самой глубине, в самом нижнем уровне… Это самый глубокий сон – в два, в три часа ночи – там мне и должен присниться Франц Шуберт…
Эти стены комнаты – мир из всех оттенков коричневого и золотого.
Мы лежали на кроватях, переговаривались с братом, засыпая…
…теперь-то он редко приезжает сюда на дачу…
Я сейчас лежу и вспомнил наш давнишний разговор, его выдумку… Прошло уже много лет. Отчетливо вспомнил…
Только что я ему ответил тогда? Может, я уже спал?
– Леш, ты чего делаешь? Спишь? – окликает меня мать…
Глава 2
– Нет, – отвечаю я.
Я лежу затылком к двери и изучаю вагонку… теперь поворачиваюсь назад и вижу, что мать пришла с огорода. Я и не слышал, как она входила в дом.
– Ужинать будем? – спрашивает.
– Давай.
А после ужина, часа через полтора, мы снова в комнате, легли на кровати – она как раз на ту, где когда-то спал Игорь. Уже смеркается, мать будет спать, а я просто прилег, передохнуть – потом еще отправлюсь гулять.
Уже смеркается – и окно потухло…
Занавесь померкла синевой – кажется, темнота притронулась совсем чуть, но в комнате уже мало что видно. А на ячейках вагонки нет никакого золота, только белесо-голубые отсветы, похожие на органные трубки… молчаливые. И цикадный стрекот, но от него только усиливается ощущение тиши.
Меркнущий вечер в поселке. Мы лежим в старой комнате. И вспоминаем, как она была построена, эти реи. А сказочные разводы – они тоже растворились во мраке. Только еще проглядывается еж с дуплом в боку – и больше ничего невидно вообще. И так странно, ведь стенка прямо передо мной.
Но я знаю – остальные рисунки здесь. Никуда не исчезли – их только невидно.
Впрочем, наш с матерью разговор вполне обыденный, и она как всегда жалеет. О прошлом, о наших родственниках. Она часто вспоминает и жалеет, когда мы приезжаем сюда летом, на дачу.
Эту комнату обил вагонкой дядя Вадик – отец Игоря.
– И главное, что все он это сделал не для нас. А чтобы показать своей жене – кого она потеряла.
– Они как раз и разводились тогда, да?
– Нет, по-моему, они развелись года за два до этого. Или даже три… А вообще, не знаю, – мать говорит как бы отмахиваясь.
– По-моему, все-таки не три. Но я сам чё-то…
– Так тебе сколько лет-то было.
– Но как она приезжала сюда, я помню.
– Да, да. Ты маленький был. Он ее и позвал, да. Чтобы она посмотрела, как он сделал эту комнату.
– Понятно. Это и был последний раз, когда она была здесь.
– Да. Но они уже и не жили вместе – он жил у нас.
– Ага.
Мать не очень любит тетю Лену, и я стараюсь перевести тему… но все же:
– …И так он ничего после и не сделал сверх этого. Рабочих пришлось нанимать. Для нас он ничего не хотел делать. Он вот как покатился, что-то переломилось в нем и… все только говорил: «а на фига мне это нужно». И что все хорошо и с ним все в порядке. Что он не пьет. «Я только выпиваю». Главное, что зацепиться всегда было не за что, ни за одно слово. Всегда он будет делать по-своему – и чем все кончилось… Так ты гулять-то пойдешь, я не пойму?
– Да.
– Так иди сейчас.
– Я пока еще полежать хочу.
– Опять в темень кромешную потащишься – и надо тебе это.
– Я пойду, но попозже, да.
– Ну ладно, ладно, иди. Только как пойдешь, дверь не забудь закрыть.
– Конечно, не забуду. Не волнуйся.
Мы продолжаем разговаривать. Стали вспоминать, кто в каком доме жил – многих здесь на дачах уже и нет давно.
– Ты с пчеловодом общалась когда-нибудь?
– Не-а. Я его вообще даже не знаю. А почему ты спрашиваешь?
– Да так просто…
– Но он же продал участок, по-моему.
– Ага. Но я помню еще когда он тут был… я был маленьким, я думал, он вставляет рамки в оконные проемы своего дома.
– Какие рамки? Пчеловодные, что ли? Из улья?
– Ну да.
Мать смеется.
– Да-да, я те серьезно говорю. И я думал, что это так нужно – чтоб весь его дом тоже напоминал улей. Потому что он пчеловод.
Мы продолжаем смеяться.
– А вот почему я так думал – не знаю. Может, я когда-то увидел, как он одну свою рамку через окно дома вытаскивает… в принципе такое могло быть, у него ж окна первого этажа… они совсем низко от земли.
– Да там у него подвал, наверное. Это подвальные окна.
– Ты знаешь их, да? Ну может быть, – соглашаюсь. – И когда-то я мог видеть…
Но я не договариваю и как-то смолкаю. Лежу и утонул умом в стрекоте цикад за окном.
– Но главное, я совершенно не могу вспомнить, как он выглядел.
– Кто? Пчеловод?
– Да. Но мне почему-то кажется, он носил военную рубашку.
– Это наш дед носил.
– Я знаю. Но и пчеловод тоже как будто…
– А ты Олега помнишь? – спрашивает вдруг мать.
– Ой, это такая сволочь… – я морщусь. – Который все с овчаркой, что ли, ходил своей?
– Да, да. И с ошейника ее снимал.
– Ой, я как это вспомню… да он же вообще алкаш полный.
– Не то слово, – хмыкает мать. – Он все шатался в своем этом спортивном костюме с бутылкой в кармане. Специально делал так, чтоб его собака загрызала кошек.
– Во тварь… но он же здесь, по-моему, не живет давно.
– Он умер, по-моему, – говорит мать.
– Да? Я чё-то вообще не слышал об этом ничего.
– Умер, умер он… а вообще не знаю. Может, и нет… но он все равно загинул куда-то.
– Да я знаю, что его нет! А с овчаркой что его стало?
– Да он отравил ее, по-моему.
– Отравил? Почему? Это ты откуда знаешь?