Чужое Мясо. Книга 1. Волчье стойло

– Что мне делать?

Она посмотрела на меня. Потом взяла мою руку – чужую, страшную – и положила себе на колено.

– Останешься им, – сказала она. – Будешь притворяться. А я помогу. Я знаю всё про него. Что ест, как говорит, кого боится. Научу. А там… может, и выживем.

Я смотрел на её руку, лежащую поверх моей. Худую, в цыпках, с обломанными ногтями.

– Почему ты мне веришь? – спросил я.

– А мне терять нечего, – сказала она просто. – Если ты его убьёшь – может, и мне легче станет. А если нет… я всё равно скоро сдохну. От него или от голода – один чёрт.

Она встала. Подошла к сундуку, достала оттуда тряпицу, развернула. Внутри лежал кусок хлеба – чёрствый, заплесневелый.

– Ешь, – сказала она, протягивая мне. – Ты голодный, я знаю. Он всегда голодный после…

Она не договорила. Я взял хлеб. Отломил половину, вернул ей.

– Ешь сама. Тебе нужнее.

Она посмотрела на хлеб, на меня. И вдруг улыбнулась. Впервые за всё время – настоящей улыбкой, не вымученной, не рабской.

– Спасибо, – сказала она тихо.

Мы ели молча. Чёрствый, горьковатый хлеб. И это был лучший ужин в моей жизни.

– Ну и дела, – пробормотал Рюдигер. – Двое нищих на моей шее. Ладно, посмотрим, чем кончится.

– А чем кончится? – спросил я мысленно.

– А хрен его знает, глист. Может, сожгут. Может, зарежут. Может, сами сдохнете. Но пока вы вдвоём – мне спокойнее. Она тебя научит, а я пока отдохну. Долгая зима будет.

– Ты не будешь мешать?

– Не буду. Пока ты слушаешься и не позоришь меня. Но если что – я рядом. И я сильнее.

Я кивнул. Эльсбет смотрела на меня.

– Ты опять с ним?

– Да. Он говорит, что не будет мешать. Пока.

– Врёт, – сказала она уверенно. – Он всегда врёт. Но пока можно пользоваться.

Я усмехнулся. Она права.

Мы просидели до рассвета. Она рассказывала про Рюдигера – его привычки, манеры, любимые словечки. Про Конрада, который точит зуб на брата. Про Иеронима, священника, который появляется всегда, когда пахнет ересью. Про замок, про слуг, про Ульриха, который всё видит и молчит.

Когда за окном начало сереть, я встал.

– Мне пора.

Она кивнула. Проводила до двери. На пороге остановила меня, положив руку на грудь.

– Мартин, – сказала она. – Если выживем… может, и правда что-то изменится?

Я посмотрел в её глаза. В них уже не было того мёртвого ужаса. Только усталость и крошечный огонёк надежды.

– Посмотрим, – сказал я. – Вместе.

Я вышел в коридор. За спиной щёлкнул засов.

Рюдигер в голове хмыкнул:

– А она ничего. Крепкая баба. Если выживет – цены ей не будет.

– Она выживет, – сказал я.

– Посмотрим, глист. Посмотрим.

ГЛАВА 2. ИЕРОНИМ.

Я проснулся от того, что кто-то дышал мне в лицо.

Первая мысль – Эльсбет. Вторая – Рюдигер ржёт в голове. Третья – я открываю глаза и вижу над собой морду.

Собачью морду. Большую, чёрную, с жёлтыми клыками и запахом тухлятины из пасти.

– Ах ты ж…

Я дёрнулся, попытался отползти, но тело слушалось плохо – спросонья всегда хуже. Собака не двинулась. Просто стояла надо мной, положив тяжёлую лапу на медвежью шкуру, и смотрела.

– Это Шварц, – лениво сказал Рюдигер. – Мой пёс. Вернее, был мой. Теперь твой, раз ты в моём теле. Он чует хозяина. И он уже знает, что ты – не я. Смотри, как смотрит.

Собака смотрела. В её жёлтых глазах не было злобы. Там было что-то другое. Изучение. Оценка. Собака решала, что со мной делать.

– Шварц, – позвал я тихо.

Пёс моргнул. Медленно, по-человечьи. Потом лизнул меня в лицо – шершавым, горячим языком. И отошёл, сел у двери, уставившись на меня.

– Принял, – хмыкнул Рюдигер. – Собаки проще людей. Им главное, чтоб пахло знакомо. А ты пахнешь мной. Значит, свой.

Я выдохнул. Потрогал лицо – там, где прошёлся собачий язык, осталась слюна. Вытер рукавом. Рукав снова вонял.

– Мыться надо, – сказал я вслух.

– В бане вымоешься. Завтра суббота, банный день. Все пойдут. Тоже мне, неженка.

Я сел. Тело ныло – мышцы болели после вчерашнего, после попыток двигаться в чужой шкуре. Голова гудела. Во рту было сухо и горько.

На столе стояла миска с той же серой похлёбкой и кружка. Ульрих уже приходил – бесшумно, как тень. Я даже не слышал.

Я встал, подошёл к столу. Сел. Начал есть. Левая рука уже привыкала, двигалась почти уверенно.

– Молодец, – одобрил Рюдигер. – Учишься быстро. Может, и выживешь.

– Что сегодня?

*– Сегодня – показаться людям. По-настоящему. Выйти во двор, поговорить со слугами, с управляющим. Конрад будет рядом – будет проверять. И ещё… – он замолчал.

– Что?

– Чует моя задница, Иероним сегодня придёт. Он всегда приходит, когда кто-то возвращается с войны. Проверяет, не принёс ли бесов.

У меня внутри похолодело.

– Инквизитор?

– Он самый. Хитрый, как чёрт, и жестокий, как чума. Если он что заподозрит – нам крышка.

– Что делать?

– Молчать. И слушаться меня. Я знаю, как с ним говорить. Ты только рта не открывай. Я сам.

Я кивнул. Доел похлёбку. Встал.

– Одеваться?

– Одеваться. И идти во двор.

Во дворе было холодно и сыро.

Серое небо, морось, грязь под ногами. Несколько строений – конюшня, кузня, какие-то сараи. Люди сновали туда-сюда, не глядя по сторонам.

Я вышел – и сразу почувствовал взгляды.

Слуги замирали, крестились, отводили глаза. Кто-то шептался, кто-то делал вид, что очень занят. Я шёл, чувствуя себя зверем в клетке, на котором сходятся все взгляды.

– Голову выше, – скомандовал Рюдигер. – Плечи расправь. Ты хозяин, а не побитая собака. Смотри на них, как на говно.

Я выпрямился. Расправил плечи. Попытался смотреть свысока.

Стало легче. Люди отводили глаза быстрее.

Кузница – низкое каменное строение, откуда доносился лязг металла. Я зашёл.

Внутри было жарко, пахло углём и железом. Здоровенный мужик в кожаном фартуке бил молотом по заготовке. Увидев меня, остановился, вытер пот со лба.

– Господин, – кивнул он. – С возвращением.

Я кивнул в ответ. Рюдигер шепнул:

– Спроси про меч. Который я заказывал перед отъездом.

– Меч? – спросил я. – Готов?

Кузнец помялся:

– Так вы ж, господин, не заказывали. Вы перед отъездом сказали, что старый сойдёт. Помните?

Я замер.

– Чёрт, – выругался Рюдигер. – Забыл. Я тогда не заказывал. Скажи, что память отшибло.

– Война, – сказал я. – Память отшибло. Бывает.

Кузнец посмотрел странно. Но кивнул.

– Бывает, господин. С кем не бывает.

Я вышел из кузни, чувствуя, как по спине течёт пот.

– Он запомнил, – сказал Рюдигер. – Теперь все будут запоминать каждое твоё слово. Будь осторожнее.

– Я стараюсь.

– Мало стараться. Надо быть.

Конрад появился ближе к обеду.

Он вышел из замка, увидел меня, расплылся в улыбке и направился прямо ко мне.

– Брат! Прогуливаешься? А я тебя ищу. Там… гости.

Я насторожился.

– Какие гости?

– Отец Иероним приехал. Спрашивает тебя. Ждёт в зале.

Рюдигер внутри выдохнул:

– Ну вот. Приплыли.

– Иду, – сказал я.

Конрад ухмыльнулся. Пошёл рядом.

– Ты только, брат, осторожнее с ним. Он вопросы задаёт. Странные. Про войну, про душу, про то, не пристало ли чего. Ты же знаешь, он у нас…

– Знаю, – оборвал я.

Мы вошли в зал.

Иероним сидел за столом, спиной к камину. Свет падал на него так, что лицо оставалось в тени. Я видел только очертания – высокая худая фигура, чёрная ряса, длинные пальцы, сложенные на столе.

Рядом стоял Ульрих. Немой, неподвижный, с лицом, вырезанным из дерева.

– Подойди, сын мой, – сказал Иероним. Голос у него был тихий, вкрадчивый, как у змеи. – Дай посмотрю на тебя.

Я подошёл. Остановился в трёх шагах.

– Ближе.

Я шагнул.

Иероним поднял голову, и свет упал на его лицо.

Я сдержался, чтобы не отшатнуться.

Лицо было изъедено оспой так, что живого места не осталось – бугры, ямы, рубцы. Глаза – светлые, почти белые, с крошечными зрачками – смотрели прямо в душу. Губы тонкие, бледные, сложены в подобие улыбки.

– Садись, – он кивнул на лавку напротив.

Я сел. Конрад остался стоять у двери – смотреть, слушать, запоминать.

– Давно не виделись, Рюдигер, – сказал Иероним. – Три года? Четыре?

– Три, – сказал Рюдигер моим ртом. Голос вышел ровным, спокойным. – Весной уехал, осенью вернулся.

– Осенью, – повторил Иероним. – А сейчас у нас, считай, зима. Где ж ты бродил два месяца?

– Добирался. Рана была, – Рюдигер тронул рукой бок, там, где гноящийся шрам. – Лихорадило. Лежал у людей.

– У каких людей?

– У крестьян. В лесу. Я не спрашивал имя.

Иероним кивнул. Будто именно этого ответа и ждал.

– Покажи рану.

Я замер.

– Покажи, – приказал Рюдигер. – Он всё равно увидит. Лучше сейчас.

Я задрал рубаху. Иероним наклонился, всмотрелся в гноящийся шрам. Потрогал пальцем – я вздрогнул от боли.

– Давно?

– Месяц.

– Гноится. Надо чистить. Присылай Ульриха, я дам мазь.

– Спасибо, святой отец.

Иероним откинулся назад. Снова сложил руки на столе.

– Расскажи про войну, сын мой. Как там, в Ливонии? Много язычников положил?

– Хватало.

– А детей? – Иероним улыбнулся. – Детей тоже?

Рюдигер внутри напрягся. Я почувствовал – его что-то задело. Но голос остался ровным:

– Война есть война. Там не разбирают.

– Да, конечно, – Иероним кивнул. – Я слышал, вы тогда деревню сожгли. Вместе с людьми. И дети там были. Маленькие.

– Я не считал.

– А надо бы, – Иероним вздохнул. – Души-то все счёт ведут. Господь считает. Каждую.

Он помолчал. Потом вдруг подался вперёд:

– Ты изменился, Рюдигер. Раньше ты смотрел иначе. Говорил иначе. Даже сидел иначе. Что с тобой сделала война?

– Осторожно, – прошептал Рюдигер. – Он проверяет.

– Война много чего делает, святой отец, – сказал я. – Меняет человека. Ломает. Собирает заново. Я уже не тот, что был.

– Это точно, – Иероним кивнул. – Не тот.

Он встал. Подошёл ко мне. Остановился за спиной. Я чувствовал его дыхание – холодное, без запаха.

– Знаешь, что я думаю, Рюдигер? – спросил он тихо. – Я думаю, что в тебе кто-то сидит. Не бес – нет. Бесы пахнут иначе. Что-то другое. Чужое. Из другого мира.

У меня сердце упало в пятки.

– И знаешь что? – продолжал Иероним. – Мне это интересно. Очень интересно. Я таких, как ты, уже видел. Они не живут долго. Но всегда интересно, пока живут.

Он положил руку мне на плечо. Пальцы – холодные, сухие, длинные – сжали чуть сильнее, чем надо.

– Я приду ещё, – сказал он. – Мы поговорим. Подробно. А ты пока… привыкай к телу. И к голосу в голове. Они мешают, да? Но ты справишься. Ты крепкий.

Он убрал руку. Пошёл к двери. Конрад метнулся открывать.

У порога Иероним обернулся:

– Эльсбет твоя всё ещё худая. Корми лучше. Бабы должны быть упитанными – легче рожают. Или ты уже не хочешь от неё детей?

Я молчал.

Иероним улыбнулся и вышел.

Дверь закрылась. Я выдохнул.

Рюдигер в голове молчал. Долго. Потом сказал:

– Он знает. Не всё, но знает. Будет давить. Рано или поздно сломает.

– Что делать?

– А что делать? Готовиться. К боли. К пыткам. К смерти. Другого выхода нет.

– Есть, – сказал я. – Убить его.

Рюдигер засмеялся. Страшно, безнадёжно.

– Его все хотят убить. Многие пытались. Он до сих пор жив. И знаешь почему? Потому что он сам – смерть. Её не убьёшь.

Я молчал. Смотрел на свои руки. Чужие, страшные, дрожащие.

– Господин…

Я поднял голову. В дверях стояла Эльсбет. Бледная, испуганная, с тряпкой в руках.

– Я… я не подслушивала. Я просто… убирать пришла.

– Заходи, – сказал я.

Она вошла, закрыла дверь. Подошла ближе. Смотрела на меня с ужасом.

– Он знает, да?

– Да.

– Что теперь?

– Не знаю.

Она подошла совсем близко. Взяла мою руку. Холодными, дрожащими пальцами.

– Я боюсь, Мартин.

– Я тоже.

Мы стояли так долго. Потом она сказала:

– Я научу тебя всему. Всему, что знаю. Может, выживем.

– Может, – сказал я.

За окном начинался дождь. Холодный, осенний, бесконечный.

Рюдигер молчал.

ГЛАВА 3. УРОКИ.

После ухода Иеронима день покатился под откос.

Я сидел в зале, смотрел в стену и пытался унять дрожь в руках. Чужое тело дрожало мелко, противно, будто в лихорадке. Рюдигер молчал – первый раз за всё время молчал так долго, что я начал беспокоиться.

*– Ты там? – мысленно позвал я.

Тишина.

*– Рюдигер?

*– Здесь я, – отозвался он наконец. Голос был усталый, какой-то выжатый. – Дай отдохнуть. Устал я. От этого… от всего.

– От чего?

*– От него. От Иеронима. Он всегда так – высасывает силы. Даже просто рядом стоять – и то выматывает.

Я понял. Я и сам чувствовал себя выпотрошенным, хотя Иероним даже не прикоснулся ко мне по-настоящему. Только смотрел этими своими белыми глазами.

В зал вошла Эльсбет. С подносом – снова кружка с тёплым пойлом, кусок хлеба, миска с похлёбкой. Поставила передо мной, отошла к стене, замерла.

– Ешь, – сказала тихо. – Силы нужны.

Я посмотрел на еду. Есть не хотелось совершенно. Но Рюдигер внутри шевельнулся:

*– Жри, глист. Я сказал – силы нужны. Не мне – нам. Вместе.

Я взял ложку. Левой рукой – уже привычно. Начал есть.

Эльсбет смотрела. Не отрываясь. В глазах её было что-то новое – не страх, не покорность. Изучение. Оценка.

– Ты по-другому ешь, – сказала она вдруг.

Я замер.

– Что?

– Он ел быстро. Жадно. Как зверь. Хватал, чавкал, глотал не жуя. А ты – медленно. Аккуратно. Как… как благородный.

– Я не благородный, – сказал я. – Я просто… у нас так принято. Не спешить. Не чавкать.

Она кивнула. Будто записала что-то в памяти.

– Я буду смотреть. И запоминать. Потом скажу, что не так.

– Спасибо.

Она мотнула головой – мол, не за что.

– Сегодня ночью приходи опять, – сказала она. – Я расскажу про него. Про всех. Про замок. Про Конрада. Надо, чтоб ты знал.

Я кивнул.

Она ушла. Я остался один.

День тянулся бесконечно.

Рюдигер заставлял меня ходить по замку, заговаривать со слугами, делать вид, что я занят хозяйством. Я спрашивал про запасы, про скотину, про дрова на зиму – всё, что он шептал. Люди отвечали, косились, но молчали. Работали.

К вечеру я вымотался так, что ноги подкашивались. Чужое тело ныло, хотело лечь и не двигаться. Но Рюдигер гнал:

*– Потерпи. Надо, чтоб видели – хозяин вернулся, хозяин при деле. Если ляжешь – решат, что ты слаб. А слабых здесь едят.

– Кто ест?

*– Все. Конрад, слуги, соседи. Даже бабы. Здесь слабость – смерть.

Я терпел.

Когда стемнело, я вернулся в свою комнату. Лёг на медвежью шкуру. Закрыл глаза.

Рюдигер молчал. Я провалился в сон.

Снилась мне Москва.

Метро, люди, эскалатор. Я еду на работу, в руках кофе из автомата, в ушах наушники. Кто-то толкает плечом, я огрызаюсь. Обычное утро. Обычный день.

И вдруг – толчок. Сильный, резкий, будто кто-то дёрнул изнутри.

*– Вставай, – прошипел Рюдигер. – Быстро.

Я открыл глаза. Темнота. Где-то капает вода.

– Кто-то есть. В комнате.

Я замер. Прислушался.

Скрип. Совсем рядом. У двери.

– Это я, – раздался шёпот. Эльсбет.

Я выдохнул.

– Заходи.

Она скользнула в комнату, заперла дверь на засов. Подошла к кровати, села на край.

– Ты обещал прийти, – сказала она. – Я ждала. Ты не пришёл.

– Уснул, – сказал я. – Извини.

Она молчала. В темноте я не видел её лица, только очертания – худые плечи, острые локти.

– Я думала, ты передумал, – сказала она наконец. – Или он тебя заставил…

– Нет. Я просто устал. Очень.

Она кивнула. Помолчала. Потом вдруг спросила:

– Можно, я тут посижу? Не хочу одна. Там… темно.

– Сиди.

Она осталась. Сидела на краю, сжавшись в комок. Я слышал её дыхание – частое, нервное.

– Что случилось? – спросил я.

– Конрад приходил, – сказала она тихо. – Вечером. Пьяный.

У меня внутри похолодело.

– Что он сделал?

– Ничего. Просто смотрел. Говорил… говорил, что я теперь могу и ему услужить, раз муж не справляется. Что он завтра с тобой поговорит. Обо мне.

Я сел. Злость поднялась откуда-то изнутри – горячая, тяжёлая.

*– А вот и наш братец обозначился, – довольно сказал Рюдигер. – Давно он на неё облизывался. Теперь, видно, решил, что время пришло.

– Ты позволишь?

*– А что я сделаю? Убью его? Нельзя. Он брат. Если убью – род взбунтуется, соседи придут, Иеромин приползёт. Нельзя.

– А если он её тронет?

Рюдигер молчал.

Эльсбет смотрела на меня. В темноте глаза её блестели.

– Ты не дашь меня в обиду? – спросила она. Голос дрожал.

– Не дам, – сказал я.

И сам не знал, как это сделаю.

Она осталась до утра.

Мы сидели рядом на кровати, говорили шёпотом. Я рассказывал про свой мир – про метро, про дома в двадцать этажей, про женщин, которые сами выбирают, с кем спать. Она слушала, открыв рот.

– Не может быть, – шептала она. – Врёшь.

– Не вру.

– И мужики не бьют?

– Не бьют. Если ударит – в тюрьму посадят.