Три дня на Земле

— Я хочу есть, — сказал он, останавливаясь у ларька с шаурмой с видом человека, впервые в жизни столкнувшегося с запахом, который имел над ним необъяснимую власть.

— Отличная идея, — Вера похлопала по карманам и обнаружила там ровно сто двенадцать рублей, трамвайный билет и чек из супермаркета недельной давности. — У меня, правда, не очень много денег.

— Что такое деньги? — спросил Шуруп серьёзно, разглядывая мятую купюру, которую Вера вытащила для демонстрации.

— Ну… это то, на что можно купить вещи. Еду, одежду, жильё.

— А почему эта конкретная бумага может это сделать, а другая бумага — нет? — Он взял с лотка рекламную листовку (кто-то предлагал скидку на окна ПВХ) и сравнил её с купюрой. — Они похожи по размеру. Обе из бумаги. Почему одна бесполезна, а другая даёт еду?

Вера на секунду задумалась, подбирая объяснение, которое показалось бы ей самой убедительным хотя бы наполовину.

— Потому что все договорились, что эта бумага имеет ценность. А та — нет.

— Все договорились, — медленно повторил Шуруп, как будто взвешивал эти слова на внутренних весах. — Значит, если бы все вдруг договорились иначе, то листовка про окна стала бы ценной, а эта бумага — нет?

— Теоретически да, — Вера пожала плечами. — Это называется инфляция, девальвация, ну или просто — все вдруг решили, что твои деньги больше ничего не стоят.

— Это звучит очень неустойчиво, — заметил Шуруп. — Вся ваша система еды и жилья держится на том, что много людей продолжают верить в одну и ту же бумагу?

— В общих чертах — да.

— Это похоже на религию, — сказал он с лёгким удивлением, будто сделал первое по-настоящему важное открытие за день. — Только вместо бога — купюра.

Вера фыркнула, пытаясь не засмеяться в голос, потому что продавец шаурмы, крепкий мужчина по имени Арам, уже начал поглядывать на них с подозрением — обычным взглядом человека, привыкшего, что долгие разговоры у прилавка редко заканчиваются покупкой.

— Вам чего, берёте или просто стоите? — спросил Арам.

— Одну шаурму, пожалуйста, — Вера протянула купюру. — И… — она посмотрела на Шурупа, — он со мной.

Шуруп наблюдал, как кусок мяса, лука и соуса превращается в свёрток, и как этот свёрток переходит из рук продавца в руки Веры в обмен на бумагу, которую, по её же словам, ценят только потому, что все договорились её ценить. Процесс показался ему одновременно гениальным и абсурдным — примерно как большинство человеческих изобретений, с которыми он успел познакомиться за один-единственный день.

— Спасибо, — сказал он, принимая половину шаурмы, которую Вера молча разделила с ним. — Это акт доверия, — добавил он задумчиво, разворачивая фольгу. — Вы верите, что продавец даст вам еду в обмен на символ. Продавец верит, что символ даст ему возможность купить что-то другое позже. Все верят друг другу, не видя причины для этой веры напрямую. Это удивительно, что это работает.

— Иногда не работает, — заметила Вера, вгрызаясь в свою половину. — Поэтому у нас есть банки, кредиты, инфляция, кризисы… и бесконечные новости про всё это.

— Значит, вера время от времени даёт сбой, — заключил Шуруп, — и тогда вы просто придумываете новую форму той же веры, чтобы продолжить обмен.

— В целом да.

Шуруп замолчал, пережёвывая шаурму с выражением глубокой сосредоточенности — то ли на вкусе, то ли на философском открытии. Соус капнул ему на подбородок, и он механически вытер его рукавом, не замечая, насколько по-человечески нелепо выглядит в этот момент — пришелец, проливший соус шаурмы, пытаясь осмыслить природу денежного обращения на отдельно взятой планете.

— У меня нет денег, — сказал он наконец. — Значит, я не могу участвовать в этой системе доверия. Как я тогда буду есть и спать дальше, пока не найду свой предмет?

Вера вздохнула, глядя на оставшуюся после шаурмы мелочь.

— Хороший вопрос, — призналась она. — У меня тоже с этим не всё гладко последние пару месяцев.

— Может, нам стоит… договориться о новой форме веры? — предложил Шуруп неожиданно практично. — Вы верите, что я дам вам историю. Я верю, что вы поможете мне вернуть предмет и, может быть, накормите меня по пути. Это ведь похоже на обмен, о котором вы говорили?

Вера посмотрела на него — на нелепую фигуру с соусом на подбородке, рассуждающую о сути финансовых систем с полным ртом шаурмы, — и неожиданно для себя почувствовала то, чего не чувствовала на работе уже очень давно: что перед ней, кажется, действительно интересная история, и дело было уже не только в сенсации.

— Договорились, — сказала она, протягивая руку для пожатия — жеста, значение которого Шуруп не знал, но, увидев протянутую ладонь, интуитивно повторил, крепко сжав её руку, как сжимают нечто важное и редкое — то самое доверие, о котором они только что говорили, вдруг обретшее вполне материальную, тёплую форму.

Глава пятая. Вопрос о имени

Ночевать решили у Веры — не потому, что это казалось ей разумным (разум как раз категорически возражал), а потому, что все остальные варианты выглядели ещё более абсурдными: вокзал, где Шурупа точно забрали бы снова в полицию, или улица, где октябрьская ночь обещала стать для него первым земным уроком гипотермии.

Квартира у Веры была маленькой, типичной для одинокого человека, который давно смирился с тем, что книги занимают больше места, чем нужно для нормальной жизни, но выбрасывать их не намерен. На стене висела пробковая доска с остатками старых расследований — фотографии, стрелочки, вопросительные знаки, которые давно перестали вести к каким-либо ответам.

Шуруп сидел на кухне на единственном устойчивом стуле и разглядывал холодильник с тем же вниманием, с каким утром разглядывал проезжающие машины.

— Это хранилище еды, — сказал он уверенно, не как вопрос, а как итог самостоятельного исследования.

— В целом да, — Вера наливала чай, уже привычно не удивляясь тому, что он комментирует вслух буквально каждый предмет быта.

— Почему оно гудит?

— Работает мотор. Охлаждает внутри.

— Понятно. — Он помолчал. — У меня есть вопрос, который давно меня занимает.

— Задавай. — Вера села напротив с чашкой, вспоминая, что за весь день он не задал ни одного вопроса, не содержавшего в себе зерна чего-то неожиданно глубокого, спрятанного за внешней простотой.

— Моё имя. Шуруп. — Он произнёс его аккуратно, по слогам, словно взвешивая каждую букву. — Человек в поле сказал его не как имя, а как шутку о моём состоянии. Он имел в виду, что мне не хватает детали — умственной, кажется, в его понимании. Это так?

Вера неловко поёжилась — ситуация, когда приходится объяснять идиому буквальному собеседнику, оказалась куда сложнее, чем казалось в начале дня.

— Ну… да, в общем. «Не хватает шурупа» значит, что человек ведёт себя странно, нелогично. Это не оскорбление в прямом смысле, скорее… способ сказать, что кто-то не такой, как все.

— Но ведь это правда, — сказал Шуруп спокойно. — У меня действительно не хватает маленькой детали, без которой я не функционирую полноценно. Так почему слово, обозначающее правду, в вашем языке используется как насмешка?