Монструм

– Ну чего ты себя колотишь? Я тоже его до жути боюсь, но только его и больше никого. Даже волков не боюсь. Я тоже не трус, – сказал он, обняв меня.

– Я знаю, Мордрет, знаю, – проговорил я с горечью в голосе, а после, продолжил, – домой надобно возвращаться, – тяжело выдохнув, произнес я, посмотрев на солнце, что клонилось к закату.

– Домой?

– Да, домой! – подтвердил я с прискорбием.

– А так чего-то не хочется… стой, а мои ягоды? Ты что забыл? Ты же обещал.

– Я помню, помню, но давай уже завтра. Если пойдем сейчас, мы можем не успеть к сроку. Мы с тобой заболтались и…

– Ладно, ладно, давай завтра, но я тогда возьму твой топор, ТВОЙ топор, – словно дразня, произнес Мордрет последнее, на что я с улыбкой молча кивнул ему, после чего мы отправились с ним к дому.

Мы шли, еле волоча ноги, но совсем не от усталости, как можно было подумать, а от жгучего нежелания вернуться в отчий дом, стараясь тем самым отодвинуть момент возвращения как можно дальше, что, если вдуматься, было довольно глупо с нашей стороны, ведь как можно избежать неизбежного? Возле дома мы повстречали отца, что колол поленья один за другим.

– А вот и мои щенки, – сказал он, не отрываясь от дела. – Ну что, как поупражнялись? Надеюсь, делали все, как я учил? Ведь лучше вам сейчас изнемогая проливать пот, чем потом на поле брани пролить свою кровь, а погодя стать пищей для воронов.

– Да, отец, – тут же с почтением ответил я.

– Да?! Сильно сомневаюсь. Было бы это так, то ответил бы и твой брат, а он чего-то помалкивает. Что, Мордрет, нечего сказать? Небось, опять лясы точили почем зря?

– Нет, отец, мы тренировались, как ты и велел до седьмого пота, – тут же ответил Мордрет, опустив глаза, как только отец повернулся и зыркнул на нас.

– Ну что ж, сойдемся и на том. Давайте в дом, умойтесь и есть сядем, мать уже на стол накрыла. Ведро с водой у двери. Смотрите, не опрокиньте как в прошлый раз, не то пойдете к озеру в потемках, а там волки, там медведи, – грозно сказал отец, указав колуном в сторону Хорниндальсватнет, а после продолжил дальше колоть поленья.

Смотря на своего отца, я недоумевал, ведь наша матушка была дивным и прекрасным цветком, что была вынуждена цвести в тени этого громадного, кривого дуба. Я всегда считал, что ей не повезло больше, чем кому либо. По закону женщина была вольна уйти от мужа, она была защищена законом от его посягательств, но вся беда заключалась в том, что моя матушка была не из этих земель и обычные законы не распространялись на неё. А даже если бы и распространялись, то мы жили в лесу, в отдалении от остальных и законы поселения не распространялись на нас. Так ей сказал Законотворец, когда она однажды, все же решила уйти от отца, забрав меня и младенца Мордрета, бежав с нами прочь, ища хоть толику справедливости и спасения от нескончаемой злобы мужа. Потеряв всякую надежду, она была вынуждена вернуться обратно к нему, но как бы то ни было, матушка часто рассказывала нам, что он не всегда был таким, раньше он был жесток, но лишь по отношению к остальным и никогда к ней. Но затем он просто изменился, его все чаще стала мучить нестерпимая головная боль, а затем он, словно в один день стал холодным и жестоким ко всему. Мать считала, что он был чем-то болен и чем старше он становился, тем меньше было в нем от «нормального Торальда». Она рассказывала мне: «Раньше он хоть редко, но смеялся, я помню, что он смеялся от радости, когда тебя привели в этот мир, но затем с ним что-то случилось, и он уже более не смеялся никогда, а его любовь сменилась ненавистью».

Ужин проходил в довольно суровом молчании, впрочем, как и всегда. Все мы сидели, опустив глаза в свои тарелки, все, кроме отца. Он наоборот смотрел на всех довольно внимательно, если не пристально, словно волк, который выжидает удобного момента вцепиться в твою глотку.

– Чего это вы такие смурные, а, сыновья? Все молчите и молчите. Я уже третий день как дома, третий день как я вернулся с набегов, а вы будто не рады этому. Словом со мной лишний раз не обмолвитесь, взглянуть боитесь на меня, особенно когда я говорю с вами! От чего вы так?! – стукнув кулаком по столу, прикрикнул он. – У меня складывается впечатление, будто вы не рады моему возвращению! – все более гневно говорил отец, смотря на всех со звериным блеском в глазах.

– Они рады, рады, Торальд, просто они устали, вот и молчат. Мы благодарим всех богов, что вернули тебя живого и невредимого, – с улыбкой произнесла матушка, подливая браги в чарку отца, с улыбкой, за которой прятался лишь страх перед ним.

– Боги тут не при чем, женщина, ты, что это себе тут думаешь? Ты думаешь, что боги бьются за меня?! Думаешь, благодаря их защите я выживаю там, где иные бы не смогли? Думаешь, я не способен выжить на поле боя без помощи богов? Ты это хочешь сказать?! Или что там еще в твоей дурной башке?!

– Нет, нет, Торальд, я не то имела в виду, я лишь хотела сказать…

– Что!? Что ты там хотела сказать? Чему ты здесь их учишь, пока меня нет?! Учишь их, как ненавидеть меня, как ненавидеть своего отца?! Чему ты здесь их учишь, змея?! – злобно процедил отец, поднимаясь из-за стола.

– Торальд…Торальд, прошу, успокойся, – дрожа сквозь слезы, еле слышно выдавила из себя матушка.

В этот момент меня самого затрясло от ужаса, и я снова оцепенел. Словно заговоренный я смотрел в пустую тарелку, что стояла передо мной. Затем раздался хлесткий шлепок и сильный грохот, матушка рухнула на пол. Смелости и отваги в Мордрете оказалось куда больше, чем было во мне, ведь в тот же миг как матушка упала, Мордрет вскочил со своего стула и, обежав стол, кинулся с кулаками на отца.

– Не смей трогать ее! Не смей! Ненавижу тебя, ненавижу! – яростно кричал мой младший брат, рыдая при этом, нанося удар за ударом в живот и ноги отца, в тот момент, пока я просто продолжал сидеть, как ни в чем не бывало, так, словно ничего и не происходит.

Какое-то время отец просто стоял и смотрел на Мордрета со странной улыбкой, никак не реагируя на него, но затем он поднял его «за шкирку», выставив его перед собой, словно тот ничего и не весил.

– Ненавидишь меня? Ну, ничего, и это чувство меня вполне устраивает. Успокойся, чтоб тебя. Перестань трепыхаться, не то изобью тебя до кровавых синяков! – встряхнув Мордрета как следует, закричал отец. Затем он посмотрел на меня, а после спросил: – Ну а что ты, Мордрем, тоже ненавидишь меня или как?

– Нет, отец, я бы не посмел. Я почитаю тебя, как и положено всякому сыну, – со страху выдал я.

– Хах! Вот сказал, так сказал, молодец! Хоть это и ложь, но все равно молодец, Мордрем, хвалю. А теперь поднимись и принеси мне соли морской, надобно насыпать ее в том углу, ведь мой младший сын отныне наказан и он будет стоять на соли до тех пор, пока либо не научится любить и уважать своего отца, либо пока не научится лгать также искусно как ты, Мордрем. – Говорил он, все также держа пред собой Мордрета в вытянутой руке, внимательно смотря при этом то на меня, то на него. Услышав его просьбу, я тут же подорвался из-за стола, и судорожно стал искать ту чертову соль по дому, хотя я прекрасно знал, что в доме ее нет. Она была рядом с мясом в землянке, что за домом.

Не бояться отца было попросту невозможно. Помню, как однажды пролил его брагу, когда он был не в духе, он попросил матушку дать ему прут или что еще, чтобы наказать меня. Матушка тогда, немного побродив по дому, сделала вид, что ничего такого в доме нет, а если и было бы, она бы спрятала, ведь больше ее страха перед ним, была лишь любовь к нам, ее сыновьям. Таким нехитрым способом она пыталась оградить нас от его жестокости, но услышав от нее, что она ничего не может найти, отец недолго думая схватил древко от метлы и отходил меня им как следует, а после и ее, да так, что ни она, ни я не могли ходить наверно с неделю. И вот теперь я словно последний олух судорожно мечусь от угла к углу, ища то, чего тут нет, рискуя впасть в его немилость. Я ничего не делал, потому что попросту не мог, я не мог… хотя слышал плач, как матушки, так и Мордрета. Сердце лихорадочно колотилось в груди, а мысли мимолетно сменялись одна за другой, но затем произошло нечто немыслимое, то, что казалось, не могло попросту произойти. Во мне что-то надломилось, это было похоже на то что, мой страх, достигнув своего апогея, взял и обрушился под собственным величием, рухнув куда-то вниз, в глубины меня самого, в бездну, из которой он однажды и пришел ко мне.