Революционер

Значит, все-таки индусы. Значит, сейчас кто-то, привычный к обращению «Ваше Высокопревосходительство», станет рассказывать о важности соблюдения государственных интересов в работе с Раджистаном, а вот это вот путешествие будет как бы обратной стороной, альтернативой, которая станет реальностью, если я решусь поставить свои купеческие интересы выше государственных.

Сидя на кожаном диване автомобиля, везущего меня на встречу к неизвестной пока персоне, я планировал гневно рассмеяться ему в лицо, оскорбиться и даже, возможно, вызвать его на дуэль. Ведь допустить мысль, что граф Булгаков может поставить собственные интересы выше государственных, – оскорбление. И дуэльный кодекс вполне дозволяет дворянину вызвать на дуэль крепостного от пятого ранга.

Я смотрел на пролетающую за окном Москву и строил планы.

Ну вы же в курсе, как повеселить Бога?

Глава вторая

Тенистый дворик внутри Садового кольца, больше похожий на колодец северного брата – Питера. Как-то много у меня этих внутренних дворов за одно утро.

Низенькое крыльцо, длинный коридор, несколько сквозных комнат – и наконец, высокая белая дверь, перед которой замерла пара крепостных казаков с обнаженными шашками в руках и спиральками телефонных гарнитур, уходящими под лацканы сюртуков.

Правая створка отворяется, я вхожу и склоняюсь в поклоне.

– А ведь я так и не выразил вам личные соболезнования по поводу гибели графа Аркадия Дмитриевича три года назад.

– Ваше Величество прислали венок и телеграмму.

– Да, я помню, я в то время находился с визитом в Американских штатах, но позже… – император делает паузу и внимательно смотрит мне в глаза, – позже, по возвращении, я должен был пригласить вас, сожалею, что не сделал этого тогда.

– Вы ведь не для этого… – я тоже делаю паузу и, вернув взгляд Его Величеству, продолжаю: – …не для этого меня сегодня, кхм, пригласили?

Его Величество Александр IV, словно в задумчивости, подкручивает ус и продолжает внимательно меня рассматривать.

– Я встречался с вашим батюшкой. Мы не приятельствовали, он всегда сторонился света, а жаль, знаю, он был интересным человеком. Вы на него отчаянно похожи. Тот же лоб, подбородок, глаза… Да и в деловой хватке, как мне докладывали, вы тоже своих предков не подводите, с вами «Ладога» налогов на семь процентов больше платит, значит, идет дело семейное, не так ли?

Что это? Что за неожиданная высочайшая аудиенция? При всей значимости моей фамилии, прав император, придворными Булгаковы никогда не были. Неужели Его Императорское Величество пожелал включить в гербарий своих ближних нового человека? Для забавы?

Вероятно, мысли отразились на моем лице или я смотрел очень уж недоуменно. Этот взгляд у меня отлично получается, никто в здравом уме не усомнится в том, что я действительно ничего не понимаю.

Император усмехается и, чуть сощурив левый глаз, делает приглашающий жест.

– Арсений Аркадьевич, не ищите, пожалуйста, смысла в сегодняшнем дне. Если я все верно рассчитал, то к верным выводам вы никогда не придете, только время зря потратите и удовольствия от завтрака не получите. Вы ведь, насколько мне известно, позавтракать не успели? Я, признаться, тоже, кроме пары чашек кофе, с утра еще ничего не ел. Будьте столь любезны, разделите со мной завтрак.

– Сначала я подумал, что меня по Бутырской крепости провели для осознания, чтобы я прочувствовал, что может за отказом последовать. Но потом… Нет, не так бы меня пугали, тут что-то иное.

– Очень интересно. Пока вы верно идете, докрутите идею или подсказать?

Александр IV – правнук Николая II Решительного, вернувшего в 1917-м крепостное право. Государю уже за семьдесят, он родился в середине прошлого века, а на престол взошел в 1980-м, так что по продолжительности правления он уже обошел Мать Отечества – Екатерину II Великую, правившую тридцать четыре года. При нем российская экономика стала крепка, как никогда прежде. Поговаривают даже, что в историографии Александр IV может остаться с титулом Рачительный.

Император сидит в глубоком кожаном кресле, нога на ногу, на низком столике красного дерева дымится пузатый заварник, из которого Его Величество сам подливает чай в прозрачную фарфоровую чашечку. Глоток – беседа, снова налить чай на мизинчиковую глубину – опять глоток. Вероятно, государь любит погорячее. Знать бы, что это означает для меня.

Такой же чайничек стоит и с моей стороны столика. Я подливаю себе янтарный ассам и, повинуясь поощрительному кивку монаршей головы, продолжаю рассуждения.

– Если все действие было направлено не на меня, не на то, чтобы меня напугать или к чему-то склонить, значит, это делалось для кого-то? – я отпиваю чай и улыбаюсь. – А ведь жандармы могли меня взять на подземной парковке, всем известно, что я сам вожу машину и на работу езжу ежедневно. А если нужно было именно в квартире меня взять, чтобы я, например, – вновь улыбаюсь, – чтобы я позавтракать не успел, то наверняка можно было любую квартиру консьержу назвать или вообще, прикрывшись удостоверениями, пройти. Значит, ваши люди консьержу подсветили, за кем опричники пришли. Еще и в форме, на гербовых машинах… Потом по «Бутырке» меня наверняка мимо нужных камер провели…

– Больше того, вас в нужное время у парадной в служебные машины усадили, в нужное время в тюремном дворике выгрузили. Вы хорошо идете, попробуйте финал не смазать, – император одобрительно щурится.

Какие интересные у него глаза. Светло-голубые, как у многих стариков, их цвет уже не сияет, словно в акварель капнули лишнюю каплю воды, но в них, скорее, не водой синеву разбавили, а серебром металла.

– Значит, мой арест должны были увидеть минимум три зрителя плюс консьерж, в нашем доме он наверняка сидит на зарплате у пары журналистов, плюс обитатели, уж не знаю, камер или кабинетов в тюрьме, мимо которых меня провели.

– Вы упустили еще один элемент пазла: за вами ведь могли приехать сотрудники в цивильных платьях, а не в синих жандармских кителях с саблями и пистолетами, на неприметных машинах, а не на оклеенных гербами с мигалками.

– Ваше Императорское Величество, вы правы, сделать верный вывод из всех этих вводных я не смогу, слишком широкое поле, слишком много странных вводных… Никогда не думал, что моя первая просьба к вам будет такой, но будьте милостивы, скажите, чем я заслужил сегодняшнее утро?

– Арсений Аркадьевич, знаю, вы не женаты, может, невеста, любовница? – не отвечая на мой вопрос, спрашивает Александр Петрович.

– Ничего такого, Ваше Величество, боюсь, я не настолько привлекателен, как кажусь на первый взгляд.

Император приподнимает бровь, показывая, что он понял шутку, оценил ее, но время для подобного общения между нами еще не наступило. И вряд ли мы оба доживем до того момента, когда это время придет.

Александр Петрович вновь прикасается к заварнику, наливает в чашку несколько граммов темно-янтарного чая и, не глядя на меня, продолжает в той же полуофициальной манере. При этом совершенно будничным голосом он делает мне комплимент и задает два вопроса, этот комплимент отменяющие.

– Арсений Аркадьевич, вы – большой патриот России. Ваша семья столетия служила моим предкам, а после 1917-го Булгаковы стали капитанами нашего купечества. Но вы – последний из рода. Поэтому я задам вам два вопроса и, уверяю, приму любой ответ. Арсений Аркадьевич, вы готовы умереть за Россию или за меня, императора? Именно так: или – или. – Его Величество делает глоток и только теперь смотрит мне в глаза. – Обещаю вам, граф, что я одинаково с пониманием приму любой ответ, в том числе тот, в котором ваш долг перед семьей и предками, долг продолжателя рода вы поставите выше долга перед землей, на которой вы живете, и перед человеком, по воле Всевышнего поставленного этой земле хозяином.

Ответ готов. Я ни разу не задавал себе этот вопрос, но ответ у меня есть. Мне не нужно думать, взвешивать, рассуждать. Но я не отвечаю сразу.

От того количества ругательств, которые я проглотил и не выпустил наружу, у менее бесчувственного человека моментально разыгралась бы изжога.

Я молчу. Я молчу, потому что если не сдержусь – я потеряю все. Я потеряю семейное дело, родину, возможно, жизнь. Конечно, формально вызвать Его Величество на дуэль я не могу, но ведь по дворянскому кодексу «жизнь принадлежит Родине, честь – никому».

– Вы задумались, граф.

– Я сдерживаю себя, Ваше Величество.

– Отчего же вы себя сдерживаете?

– Ваше Величество, вы правильно сказали, что Булгаковы всегда были патриотами и служили императорам России верой и правдой. Не или – или, как, простите, в вашем вопросе, а Родине и императору. А ваш вопрос, прошу еще раз простить, он на вопрос к ребенку похож, про то, кого тот больше любит, папу или маму. – Я берусь за чашку, в горле у меня сухо, словно в пустыне, но тут же возвращаю чашку на блюдце, у меня дрожит рука. Надо же, а я и не знал, что у меня нервы пошаливают. Хотя и лед, по которому я сейчас иду, тонкий, как никогда. – Заданный вопрос всегда предполагает варианты ответов. Задай мне такой вопрос любой человек, я бы бросил ему перчатку.

– Уж не на дуэль ли вы меня вызвать хотите? – смеется император. Смеется не как всемогущий властелин, на которого посмел цыкнуть вассал, не как чемпион, на которого с кулачками бросился карапуз в подгузнике. Его Величество смеется довольно и радостно, словно дед, смотрящий на награждение внука орденом, или отец, получивший от сына в подарок машину на день рождения.

– Ваше Величество, вопрос о том, готов ли граф Булгаков умереть за Родину и императора, не имеет иного ответа, кроме утвердительного.

– Спасибо, Арсений Аркадьевич, спасибо. Иного ответа я и не ожидал, но задать вопрос должен был. О патриотизме вашей семьи всем известно. Булгаковы – один из великих родов, чьи мужчины в 1941-м, в Великую Отечественную, крепостные браслеты надели, чтобы с оружием Родину защитить. Но и тогда ваши семейные патриархи одного, младшего по мужской линии, вашего троюродного кузена оставили. Чтобы род не прервался. А сейчас вы – последний. Потому и должен был я задать вопрос. Но ответ меня удовлетворил. Потому…

Государь достает из внутреннего кармана пиджака плоский кнопочный телефон и бросает в него всего одно слово: «Зайди».

Через мгновение дверь, та же, через которую в комнату попал и я сам, открывается, и входит канцлер, Его Высокопревосходительство Бойко Виктор Степанович. Высокий и при этом коренастый старик с гривой зачесанных назад седых волос и орлиным носом. Я знаю, что ему около шестидесяти пяти, но приглядевшись к его глазам, прибавляю ему сотню лет. Холодные и какие-то всезнающие глаза, будто в мире не осталось ничего, что могло бы их удивить.

Канцлер излучает спокойную, отчетливую властность, которую не то что нарочито нельзя продемонстрировать, а напротив, спрятать под вежливой улыбкой или сочувственными бровями невозможно. Канцлер излучает власть, он и есть власть, причем признанная. Умение принимать правильные решения и, главное, правильно подавать прессе неправильные, сделали канцлера любимцем пенсионеров, а это о чем-то да говорит.

Что же, сегодня я побывал в тюрьме, позавтракал с императором, с кем еще мне продолжать утро, как не с главой правительства Российской империи?

Но вот беседа со вторым человеком государства у меня как-то сразу не задалась. Очень сложно вести светский или деловой разговор с человеком, который, только зайдя в комнату и даже не поприветствовав, протягивает вам бумагу с приговором.

Нет, разумеется, это не был приговор суда или какой-то именной указ Его Величества. Но по силе воздействия на мою судьбу этот лист мог бы с таким же успехом иметь лаконичную надпись «казнить» и подписи дюжины судей.

Еще даже не начав читать, лишь взглянув на плотный белый лист, я уже понял, что эта бомба может меня разорвать. Озаглавлен документ был затейливо: «Манифест о необходимости свержения императорской власти и об отмене крепостного права в государстве Российском». Частые, убористые строки бисерным почерком с чуть заметным завалом влево, витиеватые, уходящие своими петельками далеко в левую сторону завитушки букв «у», «д» и «з», буква «ф», в написании больше похожая на греческую «фи», и совершенно печатный вид буквы «т». Этот почерк я узнаю без труда. Мне даже не нужно опускать взгляд вниз, на подпись. Однако любопытство берет свое, и я пристально разглядываю автограф внизу листа. Титул, имя без отчества, фамилия. Подпись, про которую мой отец однажды сказал, что она напоминает ему парусник. Эта подпись появилась двадцать лет назад, и с тех пор она не менялась. Мне этот автограф всегда нравился. Четкий, лаконичный росчерк, действительно напоминающий взлетающий на волне фрегат. Какого черта тут делает эта подпись? Что тут вообще происходит?

Я смотрю на лист, исписанный моею рукой, разглядываю свою подпись, зачем-то переворачиваю бумагу и несколько мгновений смотрю на белоснежность обратной, пустой стороны. Вновь переворачиваю «манифест», будто в надежде, что сюр развеется и я увижу непохожесть, отличия, подтверждение непричастности.

Манифест написан мною. Подпись тоже безусловно моя.

Взгляд вырывает разбросанные по полю строк слова «революция», «уничтожение самодержавия», «спасение России». Эти слова повторяются особенно часто.

Я улыбаюсь. Лучше бы уж берлинская прима оказалась одновременно матерью, женой и младшей дочерью германского кайзера.

Я откладываю бумагу и наливаю себе чай. Будто в доказательство моего плачевного положения, из заварничка тонкой спиралькой вытекает не больше столовой ложки.

Словно не замечая пустоты своей чашки, делаю подобие глотка, промакиваю губы салфеткой.

Когда-то отец, отличный переговорщик, учил меня, что переговоры ведет тот, кто говорит, а вот выигрывает их тот, кто молчит. Надеюсь, он пришел к такому выводу не в подобной ситуации.

– Арсений Аркадьевич. Вы подтверждаете авторство сего документа? – голос канцлера низкий, раскатистый, боярский.

Канцлеру около шестидесяти пяти, и он один из самых пожилых крепостных руководителей империи. Вообще, то, что крепостные могут выйти на свободу в пятьдесят, сильно омолодило государственное руководство. Средний возраст правительства в позапрошлом веке был за шестьдесят. Были даже ограничения по возрасту, занять некоторые государственные посты можно было лишь после сорока. Я готов уважать возраст, но только если речь идет об алкоголе. Считать любого старика априори мудрым – как минимум глупо. Вспоминаю лица нынешних министров, а ведь им почти всем – около сорока, еще крепкие и открытые, но уже и мудрые. Мужчины, которые «еще», а не «уже». Может, из этой команды и черпает силы наш пожилой канцлер?

А ведь вместо золотого браслета, как подобает крепостному, канцлер носит золотую нитку: тоненькая веревочка дважды обегает канцлерское запястье. Я смотрю на главного раба империи и вновь улыбаюсь.

Нет, я все же не мой отец, молчать на переговорах я еще не научился.

– Если бы вы допускали мое авторство, меня тут не было бы. По крайней мере того спектакля, о котором мы говорили с вами, Ваше Величество, – я вежливо киваю в сторону императора, – точно бы не случилось. Значит, у вас есть доказательство моей непричастности к этой, кхм, бумажке.

– Вы правы, мы уверены, что этот документ составлен не вами, хотя, начистоту, мнения графологов разделились примерно пополам, потому в суде уверенно заявить, что вы к документу непричастны, не получится. Позвольте, я введу вас в курс и дальше мы втроем, – повторение моего почтительного полупоклона в сторону императора, – подумаем, что нам в этой ситуации стоит предпринять.

Виктор Степанович садится в кресло, кладет руки на широкие подлокотники, смотрит на Его Величество и, получив одобрительный взмах рукой, начинает рассказ.

– Экономическая ситуация в России вполне приемлема как в краткосрочной, так и в долгосрочной перспективе, мы планируем устойчивый рост ВВП, а значит, и уровень жизни россиян не упадет. Но вот в политической жизни намечается ряд вопросов. Грубо говоря, часть свободных граждан страны, обыватели, не имея бытовых проблем, возомнили себя интеллигенцией. Без образования, без соответствующей занятости, однако… А интеллигенту по определению положено думать о судьбах, причем желательно не о своей жизни, в которой, чтобы что-то поменять, нужно что-то делать, а о ком-то абстрактном, сиром и угнетенном. Вот и встал в некоторых кругах вопрос: а почему часть российского населения не имеет общечеловеческих прав? Почему в просвещенной России двадцать первого века существует рабство? Вам, Ваше Сиятельство, известно, сколько политических партий в империи?

– Учитывая, что в партии могут объединяться лишь свободные граждане, а они даже в профсоюз объединиться не хотят, думаю, с десяток?

– Более сотни, в империи более сотни политических партий и объединений. И бог бы с ними, собираются обыватели в кофейнях и пивных, кассу заведениям делают, жандармы за ними вполглаза приглядывают. Вы ведь высшее образование в частном университете получали? Конечно, это не уровень государственных вузов, но все же основы вы проходить обязаны были. Вы ведь знаете, какая ситуация сложилась в 1917-м?

– К сожалению, не знаю, – я виновато развожу руками, давая понять, что искренне сожалею.

– Боже мой, как можно этого не знать?!

– Элементарно, как я.

– Хорошо, но про социал-демократическое движение прошлого века вы на уроках истории наверняка слышали. Про меньшевиков что-нибудь помните?

– Лишь то, что они не большевики, – смущенно отвечаю я. Образование в частных учебных заведениях действительно отличалось от государственного, для тех, кто подписал контракт с обязательством работать на государство, в империи предоставляется все самое лучшее. Только в государственных университетах учили глубоко и всему. Как однажды заметил мой камердинер, если на уроках финансовой грамотности в государственных заведениях рассказывают о ценных бумагах и инвестициях, то в частных колледжах учат не свистеть в помещении.

– Верно, не большевики, – в ухмылке канцлера превосходство госслужащего или мне лишь показалось? – Меньшевики – это радикальное крыло Социал-демократической рабочей партии. Рабочей, прошу заметить, хотя в их руководстве людей с опытом реальной работы… Так вот, не углубляясь в подробности. Меньшевики планируют организовать в Российской империи революцию, свергнуть самодержавие, отменить крепостное право. А флагом, символом революционного движения станете вы, граф Арсений Аркадьевич Булгаков.

Я уже говорил, что мой батюшка был великолепным переговорщиком? Он вообще отлично умел общаться с людьми. Мне кажется, он мог послать человека к чертям так изящно, что посланный с нетерпением бы ждал этого путешествия. Один из отцовских советов заключался в том, что спорить с абсурдом не нужно. Если кто-то с бородой утверждает, что он – женщина, если кто-то говорит, что вода течет вверх, а огонь горит вниз, не стоит спорить.

Если кто-то утверждает, что я возглавлю революцию…

Молчание во время встречи всегда гнетет. Если в комнате находится больше одного человека, в ней наверняка возникнет разговор. Кто-то обязательно не вынесет тишины. Поэтому я молчу, и в ответ на мое молчание Виктор Степанович начинает рассказывать.

За каждой более-менее серьезной политической партией, разумеется, присматривают. Император никогда не был тираном, свобода слова в империи – не просто лозунг. Но и о безопасности Александр IV никогда не забывал.

Куратор, наблюдатель появился у меньшевистского крыла Социал-демократической партии примерно год назад. Как только на съезде партии в пивнушке «Пятое колесо» меньшевики, желающие проводить реальные физические акции, отделились от большевиков, желающих продолжать встречи и обсуждения, как только об этом стало известно жандармерии, так у меньшевиков и появился куратор.

Ну а когда меньшевики начали марать столичные стены политическими граффити, тут уже было решено в их ряды агентов внедрить. Уж больно много красного, кровавого цвета в настенных рисунках было. Вот от одного из агентов жандармам и стало известно, что революционеры собирают оригиналы рукописных текстов видных государственных служащих, военных, высшего духовенства и дворянства. Для чего это им нужно, стало понятно, когда агент сумел выкрасть тот самый, написанный якобы рукою графа Булгакова манифест о свержении самодержавия.

– Агент, передавший нам бумагу, погиб при невыясненных обстоятельствах. То ли несчастный случай, то ли его меньшевики… – канцлер высоко крестится, мысль о том, что в империи произошло политическое убийство, способна покоробить кого угодно. – Главное, мы не знаем, известно ли им о том, что он работал на нас, и знают ли они, где сейчас эта бумага…

– А почему вы их просто не арестуете, раз ваш агент был в их шайке, то имена вам известны?

– Убейте всех, Господь своих узнает? Времена аббата Арно давно, слава богу, прошли. Во-первых, нельзя вот так запросто всех несогласных в тюрьмы кидать, разговоры пойдут, перед соседями неудобно, – улыбаясь, произносит император. И добавляет уже серьезным тоном: – Но главное, у нас есть не все имена. Как на высоком тотемном столбе у американских аборигенов, мы видим только лица идолов чуть выше нашего роста, а кто там наверху столба вырезан?

– Мы знаем, что за ниточки кто-то дергает, кто-то стоит надо всем этим, руководит, но вот кто… – канцлер говорит задумчиво, рассуждающе. – Мы, признаться, уже пробовали с несколькими, брали их за кадык и вежливо приглашали к нам в подвал. У нас там такие милые люди работают, у них глаза такие прозрачные-прозрачные, с ними любой разговорчивым становится. Но вот главного имени мы так и не узнали… Кстати, про кадык, подвал и глаза, Арсений Аркадьевич, вы ведь понимаете, что это, конечно, шутка, – и, чуть помедлив, канцлер добавляет; – Но вам лучше эту шутку запомнить.

Я запомнил. Хоть я и понимаю, что второй человек государства не может быть мягким, плюшевым мишкой, он просто обязан, это в его инстинктах, показывая пряник, и кнут обозначать, однако от этого понимания мне не легче. Вспоминается Торквемада, его дружеский разговор и открытый огонь, которыми он располагал к откровениям любого.

Сглотнув, смотрю на императора, перевожу взгляд на канцлера.

– Ваше Величество, Виктор Степанович, я все еще не могу понять, для чего вы мой арест кому-то показывали?

– Да не кому-то, а всей стране уже показали. Консьерж из вашего жилого комплекса оказался даже пронырливее, чем мы рассчитывали. Он не просто позвонил и слил журналистам новость, он еще и видео продал, шельмец. Кстати, вам он ведь тоже позвонил, пока наши люди в лифте ехали? Ласковое дитя двух маток сосет… В общем, по Центральному имперскому в новостях пятнадцать минут назад уже прошел сюжет. Пока основная версия экспертов – ваши сношения с индусами, но покамест никакой политики, исключительно промышленный шпионаж, причем пока что эксперты не определились, вы покупаете секреты или, наоборот, продаете, – канцлер улыбается.

Кажется, я впервые вижу улыбку на этом лице. А вот мне улыбаться совершенно не хочется.