Тебе никто не поверит

«Чтобы они навсегда лишились возможности строить планы по моему уничтожению — у них не должно остаться никаких ресурсов. Ресурсы Кардины: моё доброе имя, моё законное положение в высшем обществе, моя богатая каменоломня (которая через полгода формально перейдет мне, а фактически — навсегда останется в её цепких руках), огромные деньги нашего рода, влияние при императорском дворе, слепая преданность и страх слуг нашего дома. Ресурсы её брата: герцогский титул, армия наёмников-головорезов, прямой доступ к ушам молодого племянника-императора».

Очень хорошо. Общая картина начинает понемногу проясняться. Пока это лишь крошечная, обрывочная карта огромного минного поля, но с этим уже можно было работать.

«Что срочно нужно найти мне:

Деньги. Настоящие, полновесные золотые монеты, а не те жалкие карманные крохи, что мне выдают. Без серьезного золота я не смогу никого подкупить и никого нанять.

Мамина каменоломня — и получить реальный контроль над ней нужно значительно раньше положенного срока. Юридически это абсолютно невозможно до моего восемнадцатилетия. Вывод: нужен невероятно мощный рычаг давления на Кардину, чтобы она «добровольно» отдала мне управление.

Свой преданный человек внутри особняка. Верные глаза и уши, надежное прикрытие. Без сообщника мне даже в собственный сад не выйти незамеченной.

Свой человек в нижнем городе. Опытный вор, теневой посредник — кто-то с очень грязными руками и исключительно крепкими нервами.

Железобетонная защита от обвинения в черной магии. Если ключ таинственно исчезнет, они быстро состряпают против меня другой смертельный повод. Нужно четко понимать, откуда именно ждать удара, и быть во всеоружии».

Откинувшись на высокую спинку стула, я придирчиво оглядела составленный список. Пункт номер три. Надежное прикрытие внутри дома.

Медленно обернувшись через плечо, я посмотрела на закрытый массивный платяной шкаф, в который всего несколько минут назад Деб бережно вешала мои наряды. Изучающе прищурилась.

В прошлой жизни эта тихая, незаметная девочка меня хладнокровно предавала, докладывая мачехе о каждом моем шаге. Я точно это знала. Но я так же точно знала, почему она это делала.

Просто боялась, что вышвырнут на улицу без рекомендаций.

А без хороших рекомендаций такие робкие, беззащитные девушки, как Деб, новую работу в приличных домах не находят никогда. В лучшем случае их ждет грязная, рабская работа в портовых вонючих харчевнях. В худшем — они отправляются прямиком туда же, куда предприимчивая Кардина регулярно переводит грязные деньги, полученные из штрафов прислуги. В столичные бордели.

Деб тогда предсказуемо выбирала собственную жизнь и жалование. Окажись я на её месте — забитой, бесправной служанкой, — я бы, наверное, поступала точно так же. Тем более что в той реальности я не была ей ни заботливой подругой, ни даже просто доброй знакомой. Я оставалась для неё чужой, надменной госпожой, на которой свет клином не сошёлся.

Но в этой, новой жизни её предательства может не случиться. Не потому, что у Деб внезапно проснется совесть или волшебным образом изменится характер. А потому, что я просто не оставлю Кардине ни единого шанса сделать ей это смертоносное предложение.

Мне предстоит стать для Деб кем-то гораздо большим, чем просто «очередная чужая госпожа». Мне нужно выстроить всё так, чтобы у неё появился реальный выбор — не между жалкими грошами и голодной улицей, а выбор между Кардиной и мной. И сделать так, чтобы предать Кардину оказалось для неё намного безопаснее и выгоднее.

Склонившись над столом, я твердой рукой приписала под пятым пунктом: «6. Деб».

Задумчиво постучала кончиком пера по плотной бумаге.

Поднявшись из-за стола, я подошла к камину, безжалостно скомкала исписанный лист и бросила его прямо в краснеющие угли. Плотная бумага недовольно зашипела, стремительно скрутилась пылающей чёрной розой и осыпалась в невесомый серый прах. Я стояла и смотрела на уничтожающий огонь до тех пор, пока не убедилась, что от моих планов не осталось даже читаемого клочка. И лишь затем вернулась к столу.

Этот день обещал быть длинным.

И он действительно тянулся бесконечно. Я просидела взаперти до самого позднего вечера, категорически отказываясь спускаться к обеду под благовидным предлогом внезапно разыгравшейся мигрени. Отец заглядывал ко мне дважды. Нерешительно переминался в дверях, тревожно вглядывался в моё излишне бледное лицо, заботливо спрашивал, не послать ли всё-таки за городским лекарем. Я каждый раз мягко отказывалась. Он уходил, виновато и тяжело ссутулив свои некогда широкие плечи.

Глядя в его удаляющуюся, поникшую спину, я с горечью думала о том, что мне ещё только предстоит решить сложнейшую моральную дилемму: как именно с ним поступить. Спасать ли его от того самого внезапного «сердечного приступа», который гарантированно сведет его в могилу через пять месяцев? Стоит ли этот слабый человек моего спасения? И главное — хочу ли я вообще его спасать?

В одной половине моего израненного предательством сердца всё ещё теплым эхом отдавалось его ласковое «лисёнок», сказанное только сегодня утром. А в другой половине намертво, ледяной глыбой застыл образ отца, покорно стоящего у скамьи свидетелей на моем судилище. Отца, который обреченно смотрел в каменный пол и трусливо молчал, пока его единственную дочь приговаривали к смерти. И я пока не знала ответа на этот вопрос.

Отгоняя прочь тяжелые, вязкие мысли, я методично перебирала в уме всё, что помнила о событиях ближайших дней. Я точно вспомнила, в какой именно день недели прибывает вестник от старого герцога. Когда именно Кардина впервые официально отлучается из особняка «к больной подруге» на всю ночь — хотя на самом деле её экипаж направится прямиком в элитные столичные купальни.

Для того чтобы хоть чем-то занять дрожащие от нервного напряжения руки, я остро заточила сразу три новых пера.

Сумерки за окном уже начали густеть. Небо налилось глубоким, тяжелым чернильно-синим цветом, когда я внезапно услышала за своей дверью резкий, оглушительный звон. Даже не звон — это был короткий, тяжелый удар разбившегося массивного фарфора о деревянный пол, за которым последовал жалобный шелест осыпающихся мелких осколков. И сразу следом за этим раздался сдавленный, полный животного ужаса девичий вздох.

Я резко вскинула голову от стола. Кажется, это я тоже помню.

Медленно, глубоко выдохнув, я мысленно сосчитала до трёх, успокаивая заколотившийся пульс. Плавно поднялась со стула и направилась к двери.

Распахнула створку.

Прямо перед порогом моих покоев, на роскошном синем восточном ковре, сверкала россыпь осколков огромной бело-голубой вазы. Той самой дорогой, антикварной вазы, что обычно украшала резную консоль у коридорного окна. Высотой в человеческий локоть, искусно расписанная пастушескими сценами по всему тулову. Баснословно дорогая вещь. Кардина просто обожала невзначай хвастаться ею перед именитыми гостями нашего особняка.

А прямо над этими смертоносными осколками, в неописуемом ужасе прижав сжатые кулаки к побелевшим губам, застыла Деб.

Кровинки не было в её юном лице — оно полностью сливалось по цвету с кипенно-белым форменным передником. Глаза расширились до невероятных, безумных размеров. Её грудь вздымалась так судорожно и часто, словно это был маленький, загнанный сворой охотничьих собак зверёк. На бледной щеке ярко алела тонкая свежая царапина — видимо, один из острых осколков отскочил при ударе рикошетом и порезал кожу.

Увидев меня на пороге, служанка, кажется, перестала дышать вовсе.

— Госпожа, я… я… — её голос прозвучал неестественно тонко и тут же жалко сорвался в хрип. — Я просто несла её в малую гостиную… госпожа Кардина велела переставить… я… край ковра задрался… я споткнулась…

В панике она непроизвольно попятилась назад. Под тонкой кожаной подошвой её туфли громко хрустнул фарфоровый черепок. Деб крупно, всем телом судорожно вздрогнула от этого звука.

Я несколько секунд молча, с пугающим спокойствием смотрела на неё. На это белое, как мел, лицо. На трясущиеся губы. На то, как в её расширенных от ужаса глазах уже лихорадочно щёлкают невидимые счеты, подсчитывая, сколько долгих месяцев своего крошечного жалования она отдаст беспощадной хозяйке за эту проклятую разбитую вазу. И хватит ли ей вообще целого года каторжного труда, чтобы полностью расплатиться за этот один-единственный неверный шаг.

В своей прошлой жизни ровно в этот самый момент я малодушно стояла по ту сторону закрытой двери и, затаив дыхание, слушала разворачивающуюся трагедию. Слушала, но так и не вышла помочь. Вскоре в коридоре раздались легкие шаги — на громкий шум из своего крыла спустилась мачеха. И я отчетливо услышала её тихий, убийственно спокойный голос: «Деб. Ты хоть примерно представляешь, сколько стоит эта ваза?». А затем, после минутной звенящей паузы, полной немого ужаса: «Ступай в людскую. И крепко подумай, как именно ты будешь мне это возмещать».

И всё. Больше ничего. Никакого базарного крика. Никаких унизительных скандалов на весь дом.

А несчастная Деб потом целую неделю ходила по дому бледнее призрака. Когда я однажды вскользь, из праздного любопытства поинтересовалась, что у неё стряслось, она лишь глухо, безжизненно ответила: «Ничего особенного, госпожа», — и еще ниже опустила обреченную голову.

Но в этой жизни всё пойдет по моему, совершенно иному сценарию.

Я решительно шагнула в коридор, перешагнула через острое фарфоровое крошево и быстро, не давая служанке даже опомниться, крепко схватила Деб за тонкое запястье.

— Пойдём со мной.

— Госпожа, умоляю, что вы делаете…

— Тихо. Внутрь. Быстро.

Я силой втащила опешившую девушку в свои покои. Запястье под моими пальцами было таким птичьим, хрупким, и она совершенно не сопротивлялась. Подчинилась моему приказу чисто рефлекторно, как привыкла с малолетства беспрекословно подчиняться любому властному жесту хозяев этого дома. Я плотно прикрыла за нами тяжелую дверь спальни.

— Стой здесь. Молчи. И е смей выходить, пока я сама не разрешу.

— Г-госпожа…

— Деб. Я сказала — молчи и стой на месте.

Круто развернувшись, я снова распахнула дверь и бесстрашно шагнула обратно в пустой коридор, прямо к месту преступления. Я сделала глубокий, шумный вдох, готовя связки к выступлению. И затем — не слишком громко, но с нескрываемым, капризным раздражением, так, чтобы недовольный голос разнесся по всему крылу, будто я в сердцах отчитываю саму себя:

— Да чтоб тебя Бездна побрала… Ну кто, скажите на милость, додумался поставить в самом проходе такую огромную вазу?! Нормально пройти мешает!

В дальнем конце коридора тут же испуганно хлопнула дверь — на подозрительный шум уже спешили две младшие горничные. Они бежали с зажатыми в руках пыльными тряпками, еще совершенно не понимая, какая именно катастрофа произошла и кто в ней виноват. Выбежав в освещенный холл, они увидели меня. Увидели уничтоженный дорогой антиквариат. И увидели моё крайне недовольное, надменное лицо. Обе девушки словно вросли в ковёр.

— Немедленно уберите весь этот мусор, — я брезгливо мотнула подбородком в сторону засыпанного пола. — И поживее шевелитесь, я не желаю порезать ногу!

— Хорошо, госпожа! Прямо сейчас всё уберем!

Они в панике кинулись к разбросанным осколкам. Одна бросилась обратно за совком, другая метнулась за щёткой.

Идеально.

Я с раздражением вздохнула, собираясь развернуться к дверям своей спальни — и тут же нос к носу столкнулась с Кардиной.

Она бесшумно выплыла из своего западного крыла. Как и всегда — словно бестелесный призрак. Я не услышала ни единого звука её легких шагов. На ней было всё то же утреннее элегантное серо-голубое домашнее платье, только теперь на её хрупкие плечи была изящно наброшена тонкая, дорогая кашемировая шаль. Несколько темных прядей слегка выбились из идеальной косы — видимо, идеальная хозяйка всё-таки спешила на подозрительный звук разбитого фарфора.

— Лиссандра? — её изящно изогнутые брови мягко, с искренним участием приподнялись. Голос зазвучал невероятно тёплым, встревоженным мёдом. — Что за шум, милая? Что-то случилось?

Я натянула на лицо слабую, обезоруживающе виноватую улыбку. Именно такую, какая и полагается благовоспитанной, но слегка неуклюжей дочери после совершения досадного промаха.

— Ах, мне так жаль, матушка. Я так неловко споткнулась о загнувшийся край ковра... и совершенно случайно задела вашу любимую вазу плечом.

— Ох, святой Исток, — Кардина стремительно шагнула ко мне, взволнованно всплеснув изящными руками.

Я не успела отстраниться: её тёплые, бархатистые ладони уже собственнически легли на мои щёки. Мягкие, чуть прохладные, ухоженные пальцы. В нос ударил до тошноты знакомый запах её эксклюзивных духов — тяжелый аромат белой лилии с горьковатой, отравляющей ноткой миндаля. Мой желудок мгновенно скрутило ледяным, тошнотворным спазмом от этого фальшивого материнского прикосновения.

«Кричи. Можешь хоть глотку надорвать», — услужливо подкинула память её безжалостный шепот из прошлой жизни. «Пусть так. Зато мой племянник на троне, а ты на виселице».

Я продолжала покорно, виновато улыбаться.

— Бедная моя девочка, — взволнованно выдохнула мачеха, осматривая меня. — Ты нигде не порезалась? Ну-ка, быстро покажи мне свои руки.

— Нет-нет, что вы, я вовремя успела отскочить.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно. Но мне правда невыносимо жаль эту чудесную вазу. Я знаю, как сильно вы ею дорожили. Обещаю, я полностью возмещу её стоимость из своих личных карманных денег.

— Какие несусветные глупости, — Кардина ласково, успокаивающе провела большим пальцем по моей скуле. Невероятно медленно и нежно. — Какие же глупости ты говоришь. Это всего лишь кусок раскрашенной глины, Лиссандра. Самое главное, что ты сама осталась цела и невредима.

Внутри меня что-то противно, натужно скрипнуло.

В той, наивной прошлой жизни эта липкая материнская ласка казалась мне абсолютно естественной и стопроцентно искренней. Раньше я бы доверчиво прижалась щекой к её прохладной ладони, благодарно закрыла глаза, прошептала «спасибо, мама» и поверила бы. Каждой наивной клеткой своего существа поверила бы, что мне несказанно повезло с такой заботливой, всепрощающей мачехой.

Но сейчас, глядя прямо в её прекрасное, участливое лицо, я думала лишь об одном: как же невыносимо, до омерзения мне хочется, чтобы её длинные пальцы убрались с моей кожи. Тем не менее, я с мастерством профессиональной актрисы удержала улыбку.

— Огромное вам спасибо за понимание.

Она, наконец, опустила руки. Её цепкий, холодно оценивающий взгляд скользнул мимо меня, безошибочно остановившись на плотно закрытой двери моих покоев. И всё тем же мягким, мурлыкающим тоном она невзначай поинтересовалась:

— Кстати... а где же твоя Деб?

Я беззаботно хлопнула ресницами с видом абсолютной невинности.

— Ах да, я совсем забыла сказать. Я только что отправила её вниз, на кухню, за горячим чаем. У меня с самого утра так раскалывается голова... Вот я и подумала, что большая кружка свежего чая с перечной мятой и ложкой мёда должна немного облегчить боль.

Кардина чуть-чуть, едва заметно поджала свои идеальные губы.

Эта микроскопическая заминка длилась не больше полусекунды, но уголки её красивых губ тут же послушно поползли вверх, возвращая на лицо привычную маску заботы.

— Разумеется, моя хорошая. Горячий чай с мятой — это очень разумное решение при мигрени. Ступай, приляг в постель, а я сейчас же пошлю Ирдис, чтобы она принесла тебе ещё и мятную пастилу.

— Не стоит утруждаться, — я вежливо, но очень твердо покачала головой. — Думаю, мне просто нужно хорошенько выспаться. Спокойной ночи, матушка.

— Спокойных снов, милая.

Она грациозно наклонилась и поцеловала меня прямо в висок. Я даже не вздрогнула от этого обжигающего поцелуя. Лишь потому, что предварительно с силой сцепила руки за спиной в жесткий замок — так крепко, что ногти до боли впились в кожу ладоней, оставляя глубокие полумесяцы.

Кардина плавно развернулась и поплыла обратно по коридору в своё крыло. Легкая шаль в такт её шагам чуть колыхалась на хрупких плечах. Её походка оставалась по-прежнему пугающе бесшумной.

Я долго стояла неподвижно, напряженно глядя ей вслед, пока её изящная фигура полностью не скрылась за поворотом. Затем постояла ещё немного — для верности, на всякий непредвиденный случай. И подождала ещё одну долгую минуту. Лишь окончательно убедившись в безопасности, я круто повернулась, зашла в свои покои и бесшумно закрыла дверь. С громким щелчком задвинула тяжелую железную щеколду замка.

Деб всё ещё стояла ровно на том же самом месте, где я её оставила. У массивного книжного шкафа. Она крепко обхватила себя тонкими руками за плечи, словно в натопленной комнате внезапно наступила ледниковая зима. Услышав щелчок замка, девушка резко подняла опущенную голову. Её глаза были сильно опухшими и красными. По бледной щеке катилась блестящая, мокрая дорожка слёз, которую она даже не пыталась смахнуть.

— Г-госпожа… вы… вы только что… Её голос окончательно сорвался в сиплый, недоверчивый шепот.

Я не стала подходить к ней сразу. Сначала неспешно прошла к окну, нарочито тщательно поставив на место сбитую мной же впопыхах небольшую декоративную ширму. Затем подошла к камину — вооружилась железной кочергой и деловито поправила тлеющее полено, чтобы оно лежало ровнее и давало комнате больше жара. Я занимала себя этими мелкими бытовыми пустяками намеренно. Чтобы дать ей необходимую минуту собраться с мыслями. Да и себе самой тоже.

Только закончив возиться с дровами, я обернулась к потрясенной служанке.

— Сядь, — я мягко кивнула на пухлый низкий пуф, стоящий у туалетного столика.

— Но, госпожа, мне не положено сидеть в вашем присутствии, я не могу, я…

— Сядь, Деб. Успокойся, я тебя не съем.

Она послушно, на ватных ногах опустилась на пуф, на самый краешек, ни на секунду не позволяя себе расслабиться в присутствии леди. Колени плотно и целомудренно сжаты. Трясущиеся руки крепко сцеплены в замок на белоснежном фартуке. Спина прямая и натянутая, как струна у солдата на утреннем плацу.

Я подошла к прикроватной тумбочке, щедро налила прохладной воды из хрустального графина в чистый стакан и молча протянула ей. Она приняла его обеими руками. Её тонкие пальцы ходили таким ходуном, что вода в хрустале плескалась, грозя пролиться на серую юбку.

— Госпожа Лиссандра, я… за что вы… зачем… госпожа Кардина же могла…

И тут невидимую плотину прорвало окончательно. Это произошло резко, в одно короткое мгновение. Девушка торопливо поставила стакан на ковёр у своих ног, болезненно сложилась пополам, спрятала бледное лицо в ладонях и горько, безутешно заплакала. Сдавленно, глухо всхлипывая прямо в ладони, пока её худенькие плечи судорожно сотрясались. Именно так горько плачут надломленные люди, которых с самого раннего, тяжелого детства жестоко приучали никогда не сметь реветь в присутствии своих господ.

— Спасибо, — отчаянно выдавила она сквозь душащие слёзы. — Спасибо вам огромное, госпожа… спасибо… я бы просто не пережила этого долга… она бы меня уничтожила…

— Тише, Деб. Успокойся. Дыши ровнее.

— Она бы наверняка вычла за эту разбитую штуку месяца четыре моего жалования, госпожа. А может, и все долгие десять! Эта ваза… я же знаю, она антикварная, она баснословно дорогая… я клянусь вам всем светом Истока, я не хотела её бить…

— Я прекрасно знаю, что ты этого не хотела. Это обычная случайность.

— А мне… мне так нужны эти деньги… у меня дома в деревне… родители уже еле-еле с кровати встают! У отца сорвана спина после проклятой Бездной работы на рудниках, у матушки глаза совсем слабые стали, она при лучине шить уже почти не может… А я в семье самая старшая, у меня на руках ещё сестрёнка совсем маленькая осталась… Я же каждый месяц отсылаю им в деревню почти всё до последней копейки, себе на жизнь оставляю только-только… на отвары лекарственные… чтобы от болезни какой не помереть…

Она говорила и говорила, захлебываясь обрывками слов и горячими слезами, даже не пытаясь поднять залитое краской стыда лицо. Слоги болезненно налезали друг на друга. В этом сумбурном, отчаянном потоке слов была уже не просто банальная благодарность спасенной прислуги — это был прорыв давно зревшего гнойника. Полгода, год, целых два года. Сколько же времени эта хрупкая девочка копила в себе этот парализующий животный ужас? Ежедневно ходя на цыпочках по этому огромному особняку, до тошноты пересчитывая каждую заработанную медяшку, до дрожи в коленях боясь повернуть дорогую господскую чашку не той стороной?

Я молча стояла и слушала её исповедь. Не пыталась её перебить или успокоить банальными, пустыми фразами. Я просто смотрела на её вздрагивающий затылок, на обнаженную, беззащитную тонкую шею, на выбившуюся прядь у виска.

Когда она, наконец, немного затихла, или, вернее будет сказать, окончательно выдохлась от нахлынувшей истерики, я мягко, без резких движений присела перед ней на корточки и протянула свой собственный кружевной батистовый платок, вытащенный из широкого рукава платья.

— На. Возьми. Вытри лицо.

Она недоверчиво приняла дорогой кружевной платок дрожащими пальцами и с силой прижала его к опухшим, красным глазам.

— Деб.

— Д-да, госпожа? — громко всхлипнула она.

— Послушай меня сейчас очень внимательно. Прямо сейчас ты допьешь эту воду, хорошенько умоешься холодной водой из таза и тихонько пойдёшь спать. А завтра утром ты встанешь и будешь выполнять свою работу ровно так же, как и всегда. Будешь вести себя так, будто сегодняшним вечером вообще ничего не произошло. Договорились?

Служанка судорожно, часто закивала, так и не отнимая батиста от заплаканного лица.

— И ещё кое-что, — я продолжила говорить предельно ровно, мягко, но веско, без привычного командирского нажима. — Ни одной живой душе ни единого слова. Ни про разбитую вазу, ни про то, что ты пряталась у меня в покоях, ни про этот наш с тобой доверительный разговор. Запомни: если госпожа Кардина вдруг решит тебя о чем-то спросить, ты глядя ей прямо в глаза скажешь, что я отправила тебя на кухню за мятным чаем, и ты немного задержалась лишь потому, что дежурный повар не мог его быстро заварить из-за остывшей плиты. Ты всё хорошо поняла?

— Поняла, госпожа. Мятный чай. Не смогли сразу заварить. Я всё запомнила.

— Вот и отлично.

Она медленно опустила скомканный влажный платок на колени. Её глаза всё ещё блестели от слез, но прерывистое дыхание уже начало выравниваться. И сейчас Деб смотрела на меня как-то совершенно иначе , словно впервые в жизни по-настоящему разглядела черты моего лица.

— Госпожа… — она неуверенно, до крови прикусила нижнюю губу, собираясь с духом. — А скажите… почему вы… почему вы вообще всё это для меня сделали? Вы же могли просто промолчать и… ну… позволить ей вычесть с меня долг…

Конечно, я могла. Без малейших душевных усилий. В своей прошлой, беззаботной и слепой жизни я именно так и поступила: услышала звон разбитого фарфора, не вышла из комнаты, хладнокровно позволила мачехе вычесть с этой забитой девочки больше половины её годового жалования и впоследствии не задала служанке ни единого сочувствующего вопроса.

Я улыбнулась ей. Немного слабо, одними кончиками губ, с легким оттенком накопившейся за этот сумасшедший день усталости.

— Потому что эта дурацкая раскрашенная ваза совершенно не стоила того, что матушка Кардина собиралась с тебя за неё содрать. Вот и всё.

И это была абсолютно чистая правда. Разумеется, далеко не вся правда о моих истинных мотивах спасения, но именно та её безопасная часть, которую в данный момент можно было безболезненно озвучить вслух.

Деб неотрывно смотрела мне в глаза ещё долгую, вдумчивую секунду. А затем очень медленно, с глубоким пониманием кивнула.

— Спасибо вам, госпожа. Я этого никогда не забуду.

— Ступай спать, Деб.

Служанка проворно поднялась на ноги, поклонилась и бесшумно направилась к выходу. Мой мокрый кружевной платок так и остался крепко зажат в её кулаке. Я не стала просить его обратно. У самой дубовой створки двери она неожиданно обернулась.

— Госпожа Лиссандра?

— Да, Деб? Что еще?

— Я… — девушка замялась, мучительно подбирая нужные слова. — Если вам когда-нибудь… если вам вдруг что-нибудь понадобится… любая услуга… вы только скажите мне. Я… я обязательно для вас всё сделаю. Постараюсь, по крайней мере.

И, не дожидаясь моей реакции, она быстро выскользнула за дверь.

Я тут же задвинула за ней тяжелую железную щеколду замка. И долго стояла неподвижно, обессиленно прижавшись горячим лбом к прохладному массиву дерева. А затем медленно, словно из меня разом вытащили поддерживающий позвоночник стержень, сползла по гладкой поверхности вниз и тяжело осела на ковёр у порога. И сидела, крепко обняв руками колени.