Школа плоти

Юкио Мисима

Школа плоти

Yukio Mishima

NIKUTAI NO GAKKŌ

Copyright © 1963, The Heirs of Yukio Mishima All rights reserved

© Е. М. Байбикова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Азбука®

1

Считается, что пережившие развод женщины легко сходятся и становятся подругами. Вот и у Асано Таэко был свой небольшой кружок «товарок по несчастью».

В Японии с разводом все иначе, чем в Америке или Европе, и здесь редко встретишь женщин, обогатившихся на разводе. Тем не менее три участницы этого тесного кружка были богаты, независимы и вели, на сторонний взгляд, самую приятную жизнь.

Таэко владела модным ателье, Кавамото Судзуко – рестораном, а Мацуи Нобуко была кинокритиком и критиком моды одновременно. До войны все три принадлежали к японскому высшему обществу.

О жизни всех трех в военные годы, предшествовавшие замужеству, ходили нелестные слухи, так что развод каждой выглядел вполне обоснованным. Мимолетные удовольствия, которым они и многие другие предавались во время войны, оставались более или менее тайными, а потом и вовсе затерялись в суматохе послевоенных лет. Почти идеальные преступления. Впрочем, несколько тогдашних ловеласов дожили до наших времен и теперь делились историями о легендарной молодости трех подруг. Те поначалу решительно все отрицали, но с некоторых пор лишь хитро перемигивались, как бы намекая на подлинность этих россказней.

Сомнительное поведение дочерей, как правило, подталкивает родителей к поспешным решениям, и в результате все три подруги оказались несчастливы в браке. Бесспорно одно: если бы Япония не проиграла войну, каждая из них до сих пор исполняла бы роль «мадам такой-то», оставаясь для окружающих образцом благочестия и смирения.

Автор помнит, какими тусклыми были лампочки в его детстве и каким пугающе темным выглядело по вечерам его жилище. Так было и у бедных людей, и у богатых, но в огромных особняках темнота казалась еще непрогляднее – ведь в них больше места. В те времена темнота считалась обычным делом, и точно так же три подруги, уставшие от семейных отношений, которые сводились к поддержанию видимости, полагали, что подобное происходит у всех.

Да, можно с уверенностью сказать, что военное поражение и приход демократии стали непосредственной причиной их разводов. Короткое замужество, полное ужасных воспоминаний, о которых они ненавидели говорить, было самой мрачной частью их жизни.

2

Подруги встречались часто. Но поскольку у всех трех было много работы, собрание «кружка» решили проводить раз в месяц. Январскую встречу назначили на восемь вечера двадцать шестого числа – в этот день они договорились поужинать втроем в одном из ресторанов в токийском районе Роппонги.

Таэко вышла из ателье в шесть часов, чтобы успеть на коктейльную вечеринку, а уже оттуда отправиться на встречу с подругами.

Вечеринка проходила в посольстве одной маленькой европейской страны, и Таэко пригласила жена посла, одна из ее постоянных клиенток. Однако Таэко подозревала, что ее имя в список гостей добавил сам посол – выходец из низов, питавший слабость к урожденным аристократам, – стоило ему узнать, что в прошлом она была баронессой. Таэко наслаждалась тем, как быстро она перевоплощается для таких мероприятий. Обычно она переодевалась в задней комнате ателье и одновременно отчитывала работавших там швей.

В этот раз она надела черный твидовый костюм с атласной оторочкой от «Шанель», серо-голубую блузку из тайского шелка, ожерелье и браслет из черного жемчуга, длинные, до локтя, серые кожаные перчатки от «Перрино». Один палец украсило кольцо с бриллиантом. Дополняли образ вечерняя сумочка из серебристого ламе и черные лакированные туфли без каблука. Таэко надушилась «Черным атласом», как нельзя больше подходящим к ее наряду, а на плечи набросила серебристое норковое манто.

Ателье находилось в квартале Рюдо-тё, посольство – в Азабу, ресторан, где на восемь была назначена встреча, – в Роппонги. Значит, этим вечером ей предстоит перемещаться по сравнительно небольшой территории. Водитель-курьер из ателье отвезет Таэко в посольство, а после двух-трех клиентских доставок вернется и заберет ее с коктейльной вечеринки.

Как и все в этом мире, посольства распределяются по рангу. Посольство, куда собиралась сегодня Таэко, было маленьким, но размещалось в старинном особняке, который уцелел в пожарах войны. Его просторный красивый двор, окруженный соснами, позволял машинам свободно подъезжать ко входу.

Покойная мать Таэко часто устраивала вечеринки, на которые приглашала немало иностранцев (во время войны – в основном немцев и итальянцев), и Таэко с детства усвоила, как вести себя на таких мероприятиях. Все выходные мать проводила на вилле в Хаконэ, где отвечала на скопившиеся за неделю письма, используя бумагу с семейным гербом.

В тринадцать или четырнадцать лет Таэко узнала значение французской аббревиатуры RSVP («Просьба ответить»), напечатанной в левом нижнем углу приглашений. С багажом таких бесполезных знаний, не имея никакого представления о том, что ей действительно стоило бы знать, она вступила во взрослую жизнь.

Посол с супругой встречали гостей перед входом в зал. На жене посла было великолепное коктейльное платье из шелковой парчи сага-нисики[1], сшитое в ателье Таэко. Зная, в чем будет хозяйка вечера, Таэко специально оделась и подобрала аксессуары в темных тонах. Обычно жена посла называла ее по имени, но сейчас обратилась «баронесса». Посол, несмотря на свой обычный сонный вид, поприветствовал гостью с искренней радостью. Таэко восхитилась, как прекрасно сидит платье на хозяйке, и та с сияющей улыбкой ответила встречным комплиментом. Вот он, причудливый мир торговли, где продавец радует клиента похвалой собственным товарам.

Жена посла переживала из-за слишком толстых бедер и ног, но работа Таэко в первую очередь заключалась в том, чтобы понять, какие физические недостатки вызывают у ее клиенток неуверенность в себе. В этом смысле не было никакой разницы между иностранками и японками. Таэко знала, что женщины, которые на публике ведут себя уверенно, наедине с собой зачастую комплексуют из-за внешности.

Расставшись с послом и его женой, Таэко огляделась – в тускло освещенной комнате повсюду группками стояли гости. Она с удивлением отметила, что знакома с большинством собравшихся здесь людей. К ней то и дело обращались со словами: «Мое почтение!» До войны это приветствие было принято лишь среди аристократии, теперь же оно стало обычным даже для владельцев ресторанов и питейных заведений. Верх глупости – по-прежнему использовать его.

«Какая коллекция древностей!» – с улыбкой подумала Таэко.

Здесь присутствовал бывший маркиз (он же выдающийся орнитолог) с супругой; супружеская пара, некогда приближенная к императорскому двору; бывший граф, знаменитый охотник на тигров, и его жена; прочие господа и их жены, которые еще недавно вращались в высшем свете. Таэко рассматривала присутствующих, и воспоминания о скандалах, связанных с этими людьми в прошлом, навевали непреодолимую скуку. Например, облысевший вице-посол – тайный любовник одной все еще красивой женщины, прежде принадлежавшей к сильным мира сего.

Созерцая всю эту компанию в английском интерьере старого довоенного особняка, Таэко вдруг испытала странное чувство – будто время повернулось вспять. Ситуация была скорее забавной: ладно бы прием устраивал у себя кто-то из этих людей, но они собрались здесь по прихоти иностранца, помешанного на аристократах и при этом совершенно им чуждого. Впрочем, за коктейлями следовал фуршет, и для всех приглашенных это была просто возможность бесплатно поужинать.

Таэко было неприятно встречаться глазами с присутствующими. В устремленных на нее взглядах читались презрение и зависть к ее успеху. Эти люди, готовые льстить мелким кинозвездам, к таким, как Таэко, относились с подозрением, считая их предателями своего сословия, пусть даже и бывшего. Более того, чтобы не чувствовать себя униженными, они спешили унизить первыми.

Таэко прекрасно понимала, почему эти люди вызывали у Судзуко и Нобуко неприязнь. Чтобы подразнить недоброжелателей и подлить масла в огонь их злословия, она решительно направилась к группе иностранцев.

Польщенные мужчины окружили ее вниманием.

Кто бы усомнился в пошлости их комплиментов? Кого они пытались обмануть, восхищаясь ею? Очевидно, что все эти иностранцы с предубеждением относились к японкам, считали их легкомысленными.

Таэко и сама была нелестного мнения о западных мужчинах. Она терпеть не могла их кожу, прозрачную, как у курицы, с проступающими кровеносными сосудами, – кожу, которая быстро стареет и выглядит такой грязной. Несмотря на подтянутые фигуры, физическую силу, выдающиеся носы и скульптурные профили западных мужчин, Таэко ощущала в них странное бессилие, отсутствие жизненной энергии. И поэтому ни разу не приняла их соблазнительные предложения.

– На днях я был в Наре и Киото, видел множество буддийских статуй и картин, но ни в одной не нашел того, что можно назвать эротическим очарованием. С эпохи Возрождения мы, европейские варвары, как вы нас называете, сочетаем в произведениях искусства эротику и красоту. Если в красоте нет хотя бы тени эротики, нам трудно ее оценить. И с этой точки зрения только современная японка в наших глазах бесспорно красива, – сказал интеллигентного вида молодой блондин, как бы щеголяя наивностью своего комплимента.

«Возможно, это так с точки зрения животных инстинктов, – подумала Таэко, рассматривая его лицо, не лишенное мужской привлекательности. – Японские юноши обладают куда большей животной красотой, бесстрастной красотой зверя, дикой грацией, гибкостью».

А что красивого в длинных белых носах иностранцев, которые краснеют и немеют на холодном зимнем ветру? К счастью, зал для приемов хорошо отапливался.

Когда все приглашенные наконец-то собрались, посол и его жена присоединились к ним в зале. Официанты в белых перчатках держали подносы с бокалами и предлагали гостям виски с содовой, мартини, «Манхэттен», «Дюбонне», херес и другие напитки. Официантки в кимоно разносили закуски на маленьких шпажках.

К Таэко подошел бывший маркиз, он же орнитолог. Покрытое глубокими морщинами лицо этого семидесятипятилетнего старика напоминало деревянную скульптуру эпохи Мэйдзи. В наше время такие лица можно было увидеть лишь у старых актеров – мастеров кабуки или театров Новой школы. Над воротником рубашки маркиза торчала белая морщинистая шея.

– Прошу прощения, не приходитесь ли вы дочерью господину Асано? – спросил он.

– Да, – ответила Таэко.

– Возможно, вы не знаете, но после окончания университета я преподавал зоологию в «Школе пэров», где имел честь обучать вашего отца, господина Асано. Боже мой, каким он был шутником! Однажды я попросил его принести мне скелет археоптерикса, и он принес, но повязал на череп красный бант! Очень известная история.

Таэко уже трижды слышала про археоптерикса с красным бантом, однако старый маркиз каждый раз вел себя так, будто рассказывал об этом впервые.

Прием в полутемном зале, похожий на сборище призраков, шел своим чередом. Неподалеку бывший придворный с невыразительным лицом, характерным для старой аристократии, говорил без умолку и пил без остановки. Но его самоуверенность казалась наигранной и производила тягостное впечатление.

Здесь были горы драгоценностей и море изысканных ароматов, но при этом ни капли того молодого задора, той энергии, которыми пропитана современная жизнь, столь ценимая Таэко. О чем только думал посол, собирая в своей резиденции эту «коллекцию призраков»?

Таэко решила сосредоточиться на деловой стороне визита, извлечь для себя пользу. С таким настроем смертельно скучный вечер разворачивался на сто восемьдесят градусов: вокруг полно потенциальных клиентов!

Например, жена президента текстильной компании – их только что познакомили, и Таэко перекинулась с ней всего парой фраз. Наряд этой женщины, весьма дорогой, выглядел образцом безвкусицы. Нужно мягко, не задевая ее самолюбия, сыграть на комплексах, предложить несколько идей, дать несколько ненавязчивых советов и заполучить эту дамочку в постоянные клиентки. Таэко прекрасно знала, что именно это психологическое мастерство (которое было не только частью ее врожденного таланта к общению, но и результатом соответствующего воспитания) во многом определяет успех в мире высокой моды.

Таэко улыбнулась и с бокалом «Дюбонне» в руке направилась к потенциальной клиентке. Думать ей это не мешало. Чем ближе она подходила, тем огромнее казался в тусклом освещении живот супруги текстильного магната – безвкусное западное платье не могло скрыть жировые складки.

3

Три подруги уселись за барную стойку около рояля и сразу же принялись оживленно болтать.

– Как тебе сегодняшний коктейль?

– Скукотища… Зато мне удалось провернуть отличное дельце, – ответила Таэко.

Едва она пришла сюда, ее речь стала гораздо свободнее, и в то же время ее природная красота словно заиграла новыми красками.

– Столько народу, просто не продохнуть. – Таэко сняла с обтянутого перчаткой пальца кольцо с бриллиантом, небрежно бросила его на крышку белого рояля и принялась зубами стаскивать перчатку с кончиков пальцев, чтобы поскорее избавиться от нее. Выпитое в посольстве спиртное давало о себе знать.

– Таэко, ты испачкала перчатку помадой!

– Ну и что? Так гораздо эротичнее! – С этими словами Таэко смяла снятую перчатку и попыталась запихнуть ее в маленькую вечернюю сумочку, но ничего не получилось. Она скомкала перчатку и принялась крутить ее в руках. Потом вытянула указательный палец, поднесла его к белой поверхности рояля, ткнула в кольцо, будто кием на бильярде, и бриллиант снова засверкал у нее на пальце.

Благодаря свежей, сияющей красоте Таэко выглядела моложе своих тридцати девяти лет, но было что-то старомодное в ее целеустремленном взгляде и решительной линии губ, которые словно излучали утонченность и достоинство другой эпохи. В прошлом мужчины не боялись таких женщин. Но современных мужчин, привыкших к простой и доступной красоте, зачастую пугали сильные и решительные женщины вроде Таэко.

Она чем-то походила на бриллиант в своем кольце. Этот благородный трехкаратный камень ей подарила на свадьбу покойная мать, и Таэко смогла уберечь его от конфискаций военных лет. К сожалению, огранка была старинная, но это не мешало ей носить кольцо на вечеринках и приемах. К тому же с годами бриллиант обрел особую элегантность, которая лишь укрепляла уверенность Таэко в том, что патина времени – единственная ценность.

– Ну как тебе? – спросила Нобуко, указав взглядом на пианиста, чтобы привлечь к нему внимание Таэко.

– Такой… немного Ален Делон.

Парень был молодым и светлокожим. Как это часто бывает с пианистами, взгляд его рассеянно блуждал по сторонам, словно колышущиеся в воде водоросли. И никакого намека на улыбку.

– Слишком самоуверенный. Совсем не мой тип! – категорично заявила Судзуко.

– Принесите ему что-нибудь выпить, на его вкус, – подозвав официанта, велела Нобуко.

Пианист как раз доиграл композицию, и она громко зааплодировала.

Нобуко хотелось поднять бокал вместе с ним, пусть и издалека, но молодой человек не взял предложенный напиток и лишь слегка склонил голову в знак признательности. Он оставался все таким же невозмутимым, даже не улыбнулся.

– Ну и ну, какой гордый Шопен! – с иронией сказала Таэко.

Подруги перебрались из бара в ресторан, уселись за столик и сразу же завели легкомысленный разговор, используя понятные только им слова.

Когда принесли меню размером с настенный календарь, все три с серьезным видом принялись его листать и на время замолчали. Здесь не было мужчин, которые могли бы сделать за них заказ, что еще больше подчеркивало их самостоятельность и независимость.

– А что, блюд, от которых не толстеют, в этом меню нет? – спросила Судзуко.

Она единственная из них трех всерьез обеспокоилась фигурой. Нобуко по сравнению с ней казалась худой как палка, а Таэко сохраняла идеальную форму благодаря регулярным тренировкам.

– Как насчет салата?

– А я закажу бефстроганов, – с величественным сочувствием сказала Таэко.

– Кто это тут у нас? Вся троица в сборе! Очередной плановый слет «Клуба списанных красавиц», а? – К их столику подошел хозяин ресторана.

– Ты, наверное, хотел сказать «писаных»? Вот нахал!

Фамилия хозяина была Кайдзука, и они все дружили больше двадцати лет. С Таэко у него даже случился короткий роман в Хаконэ, еще до ее замужества. Теперь же он больше общался с Судзуко, поскольку они оба занимались ресторанным делом. Кайдзука происходил из хорошей известной семьи, но после окончания университета не смог удержаться ни на одной работе. Его все еще деятельный, преуспевающий отец в конце концов смирился с судьбой, дал сыну-неудачнику денег на открытие ресторана «для души», и на этом поприще Кайдзука впервые оказался как рыба в воде.

В этом году ему исполнилось сорок, и он сохранил старомодный довоенный шарм и замашки ловеласа. Он не мог заставить себя изображать мрачного красавца или крутого парня и уже почти выбыл из игры, но его удивительное обаяние до сих пор привлекало молодых наивных девушек. Кайдзука носил галстук даже в летнюю жару и поклялся, что никогда в жизни не наденет джинсы, – что, впрочем, и так уже было ему не по возрасту.

Трех подруг связывала с ним давняя дружба, и ни один их разговор не обходился без веселого подтрунивания. Все четверо делились историями о своих любовных похождениях, обменивались новостями и шутили, как старые боевые товарищи, которые провели немало времени в одном окопе.

– Что насчет вина? Может, возьмете божоле?

– Прекрасно! Ты тоже присоединяйся, без тебя разговор не пойдет.

– Ну еще бы! Я вижу, дамы, здесь не хватает мужчин!

4

Должен ли критик быть снисходительным? Или в такой работе важнее нетерпимость? Как бы то ни было, Нобуко, кинокритик и критик моды, единственная из трех способная к быстрым и независимым суждениям, всегда видела соринку в чужом глазу, не замечая бревна в своем, и в самой глубине души оставалась не лишенной мелочности пуританкой.

Каждый раз, когда Судзуко восхищалась откровенными высказываниями Таэко, Нобуко досадливо хмурилась.

– Ну как там твой студент из университета K.? – спросила Судзуко.

Таэко принялась рассказывать так воодушевленно, что едва не опрокинула высокую свечу, стоявшую перед ней на столике:

– Мальчишке не хватает дикости, вот что я вам скажу. Звериной дикости! Кстати, я думаю, он подошел бы тебе, Нобуко. У него уже было две или три женщины, но он никак не может избавиться от навязчивой идеи о «девственности» и слишком зациклен на сексе. В общем, девочки, он все больше меня раздражает. Похоже, эти мальчики из хороших семей ни на что не годятся.

– А как же я? – спросил Кайдзука, единственный мужчина в их компании. – Я ведь тоже из хорошей семьи, хотя, поверьте, очень этого стыжусь.

– В твоем возрасте, дорогой, не важно, из хорошей ты семьи или из плохой. Я говорю о молодых парнях, понимаешь? О молодых.

– Как тут не понять.

– Сначала он думал, что я полностью в его власти, и вел себя самоуверенно. Это было очень мило, и я позволяла ему тешиться иллюзиями. Но со временем он начал нервничать, сомневаться – сначала в себе, а потом и во мне. А я больше всего ненавижу в мужчинах, когда они не умеют сохранять достоинство или хотя бы делать вид, что все хорошо. Для такого и нужна грубая, дикая сила, некий… как бы сказать… налет врожденной порочности. До сих пор я никогда так остро не чувствовала нехватку этого. Что касается «сэ», – («сэ» на языке трех подруг означало «секс»), – с ним все было нормально. К тому же он регбист, и у него отличное тело. По правде говоря, терпеть не могу дряблые мужские тела. Все мышцы должны быть упругими, эластичными, напряженными, как сжатая пружина… Кстати, как у тебя с этим? – спросила Таэко и, ничуть не стесняясь, приобняла Кайдзуку и пощупала его бицепс. – Настоящий зефир!

– Женщины говорят, что, когда я их обнимаю, они словно погружаются в теплую ванну. Им это нравится, между прочим.

– Да ну! Единственное, что тянет их к тебе, – мазохистское стремление к моральному падению, которое живет в сердце каждой молодой девушки, – заметила кинокритик Нобуко.

– Ну не знаю, не знаю. Моральное падение, деградация – называйте как угодно, – но, судя по всему, есть во мне что-то от турецкого султана.

Высказавшись, Таэко, как обычно, испытала облегчение от своей откровенности, и перед ее мысленным взором сразу возникла пустыня, которая всегда появлялась в такие мгновения.

Пустыня…

Эта картина не трогала ее, не вызывала никаких чувств – ни одиночества, ни опустошенности, ни собственно пустоты. Просто бескрайняя пустыня надвигалась на Таэко, и по мере ее приближения во рту появлялся вкус песка, скрипящего на зубах.

Даже в кругу близких друзей Таэко всегда старалась, чтобы ее истории были как можно ближе к правде, но боялась, не воспримут ли все это как изящную словесную вуаль, призванную скрыть тот неприглядный факт, что ее бросил мужчина.

Однако ее безучастность не объяснялась этим страхом. Нельзя было списать странную отрешенность Таэко и на возраст.

Это была просто пустыня, и ничего больше. Чтобы справиться с этой пустыней, Таэко приходилось как можно быстрее заглатывать ее. Глоток, еще глоток. А что ей оставалось?

Таэко взяла бокал с холодной водой и, запивая по чуть-чуть, проглотила несколько маленьких кусочков мяса.

5

Потом Судзуко рассказала о своих последних романах, а после нее Кайдзука непринужденно поделился историей о том, как переспал с тремя девушками одновременно. Нобуко же ограничилась краткими замечаниями о своем последнем любовнике – она старательно обходила щекотливые моменты и недоговаривала каждый раз, когда касалась запретной, по ее мнению, темы. И все же в начале отношений она была самой смелой из них трех.

Улучив подходящий момент, от рассказов о личной жизни Нобуко перешла к новинкам в мире кино и, как всегда, пообещала подругам приглашения на все предварительные показы. Это обещание она почти никогда не выполняла.

Когда они перешли к десерту – блинчикам креп-сюзетт, – разговор начал их утомлять. Подруги внезапно озаботились цветом лица, после всего выпитого утратившего свежесть, и как по команде схватились за карманные зеркальца. К этому времени Кайдзука уже оставил их и беседовал у соседнего столика с иностранцами.

Судзуко, с невинным видом продолжая болтать, ела нежные, теплые блинчики и гнала от себя мысль о расплате, которая неизбежно ждет ее, если она еще потолстеет.

Вдруг она распахнула и без того большие глаза и воскликнула:

– А я на днях была в гей-баре!

– Ну и что? Что в этом такого?

– Он находится в районе Икэбукуро. Этот… как же он называется?.. А, бар «Гиацинт»! И я вспомнила, что бармен там потрясающий. Прямо твой типаж, Таэко.

– Ой, оставь! Парень, который работает за барной стойкой? Да еще и в гей-баре? Мне даже слышать об этом противно.

– Он совсем не женоподобный. Стоял за стойкой с таким видом, что сразу понятно – это настоящий самец. Тем более если сравнивать с тамошними официантами, вот уж у кого женские манеры.

– Я никогда не опущусь до того, чтобы ходить по гей-барам.

Тут вмешалась Нобуко, с ехидцей заметив:

– Ты совсем отстала от жизни, дорогая. В гей-барах полно обычных парней, они просто зарабатывают там деньги. Особенно бармены. Если они вынуждены по каким-то причинам работать в гей-баре, это не значит, что они сами геи!

У Таэко начала болеть голова. Картины порочного мира, которые так воодушевленно рисовали обе ее подруги, все быстрее мелькали у нее в голове, как крылья ветряной мельницы. Извращенность бывшего мужа не имела ничего общего с гомосексуальностью, но Таэко – в то время юной девушке – ее хватило с лихвой, и она поневоле заглянула в глубины мрачной бездны, которая открывается, когда отступаешь от законов этого мира. Постепенно Таэко научилась распознавать пугающие признаки, скрытые – как и у людей, собравшихся сегодня на коктейльной вечеринке в посольстве, – за внешней благопристойностью. Сила молодости, к которой стремилась Таэко, до сих пор помогала ей держаться подальше от этих темных глубин; все, что могло утянуть в бездонную пропасть, причиняло ей боль. И все же… в душе Таэко, затуманивая чистоту ее мечтаний, начали появляться тревожные признаки усталости и необъяснимого отчаяния. На фоне этой непроглядной бездны собственные мечты казались Таэко грубо намалеванными картонными картинками.