Чёрные полосы

Но он не сказал «нет».

— Ладно, — буркнул он. — Только не стой у линии разгона. И если я скажу «назад» — сразу назад, без вопросов.

Аня кивнула, отошла на пару шагов, села на бетонный блок, достала ручку, что-то быстро черкнула. Потом подняла голову, посмотрела на площадку, на мотоцикл, на Глеба — и вдруг сказала:

— Знаешь, я раньше думала, что спорт — это для победы. А оказывается, для веры в себя.

Глеб замер на секунду. И в этой тишине, среди гула моторов и криков ребят, он вдруг почувствовал, что кто-то его услышал. По-настоящему.

Он натянул перчатки, сел на байк, завёл мотор. И, прежде чем дать газ, бросил короткий взгляд на Аню:

— Смотри. Сейчас будет вилли. Но это не для красоты.

Мотоцикл рванул вперёд, переднее колесо поднялось, асфальт остался внизу, ветер ударил в грудь, и на одну секунду весь мир сжался до линии горизонта, вибрации руля и мысли: «Я держу».

А потом он снова опустил переднее колесо, остановился, снял шлем и увидел, что Аня не пишет в блокнот. Она просто смотрит. И в её глазах нет ни страха, ни восторга. В них — понимание.

Он помолчал. В этом молчании было что-то тяжёлое, будто он взвешивал не её предложение, а что-то своё, личное.

В его голове щёлкнуло. Не из доброты. Не из интереса к Ане. А из той самой упрямой необходимости защитить то, что ему дорого. Отец снова давил: «Салон ждёт, ты должен зайти, посмотреть, разобраться». Отец не верил, что стантрайдинг — это не баловство, а труд, риск, дисциплина. Что это его жизнь.

Если у него будет «обязательство» — интервью с журналисткой, материал горит, сроки поджимают, — он сможет сказать: «Я не могу, у меня работа». Это не отказ. Это занятость. Важная, почти взрослая. И пусть это звучит как уловка, но для Глеба это был способ удержать свою свободу, не сжигая мосты.

Он наклонил голову, будто сам себе давал разрешение:

— Ладно. В выходные. В «Моторе». Это кафе у заправки. В одиннадцать.

Аня быстро черкнула в блокноте: «11:00, „Мотор“», как будто, если не запишет, всё исчезнет.

— В одиннадцать, — повторила она, чтобы услышать, что это правда. — Я буду. Спасибо.

— Только без пафоса, — буркнул он, уже отворачиваясь, но не грубо, а как человек, который ставит рамки, чтобы не потерять контроль. — Никаких «чемпион, покоритель асфальта». Пиши про то, что видела. Про падение. Про жёлтую линию. Про то, что тут нельзя быть невнимательным.

Аня подняла на него глаза и вдруг почувствовала, как внутри расправляется что-то сжатое:

— Я напишу про жёлтую линию. И о том как вы про неё объяснили, — твёрдо сказала она.

Он чуть задержал взгляд — на её блокноте, на том, как она стоит, выпрямившись, будто готова держать удар. И подумал: может, эта статья и правда станет чем-то большим, чем просто способ выиграть время. Может, она поможет отцу наконец увидеть: это не игра. Это серьёзно.

— И ещё… — он помолчал, будто подбирал слова, которые не привык произносить. — Я согласился не ради пиара. А ради истории.

Аня чуть улыбнулась — впервые по-настоящему, без напряжения:

— Поняла. Эта история будет честной. Обещаю.

Он сел на байк, натянул шлем, завёл мотор, и рёв перекрыл всё остальное. Но прежде чем сорваться с места, он на секунду задержал взгляд на Ане. И в этом взгляде было что-то, от чего у неё странно ёкнуло в груди — не страх, а будто признание: ты не просто помеха, ты можешь понять.

Когда мотоцикл скрылся за поворотом, Юля обняла Аню за плечи.

— Ты это слышала? Он согласился! В выходные! В кафе!

Аня всё ещё смотрела туда, где только что стоял Глеб, будто боялась, что всё это окажется сном.

— Слышала, — прошептала она. — Но знаешь, что самое странное? Я ему верю. Он правда хочет, чтобы я написала честно.

Юля хмыкнула, лукаво прищурившись:

— А ещё он не хотел никакого интервью. Но остался, чтобы договориться. Это что-то да значит.

Сумерки окончательно накрыли площадку, тени стали гуще, а воздух — прохладнее. Запах бензина и резины понемногу сменялся запахом вечерней травы и далёкого дождя. И Аня вдруг поняла: сегодня она не просто чуть не попала в беду. Сегодня она впервые шагнула туда, где правила пишут не в учебниках, а на асфальте. И теперь ей предстояло рассказать об этом так, чтобы даже отец, слушая свой вечерний эфир, подумал: «А у Ани получается. По-своему, но получается».

***

Офис отца всегда пах одинаково: дорогим деревом, крепким кофе и чем-то ещё — тяжёлым, будто сам воздух здесь был пропитан властью и правом решать чужие судьбы. Глеб стоял у окна, глядя на город внизу, который казался отсюда игрушечным, собранным из кубиков, где каждый кубик — чья-то жизнь, чей-то риск, чья-то мечта.

Отец сидел за массивным столом, не глядя на сына. Его пальцы неторопливо постукивали по столешнице — ритм, который Глеб знал с детства: это был звук отсчёта, звук, после которого следовал приговор. Седые виски, прямая осанка, взгляд, в котором не было ни теплоты, ни раздражения, только холодная оценка.

— Ты опять опоздал, — спокойно произнёс отец, не поднимая глаз. — Не на пять минут. Не на десять. На двадцать три. Для человека, который хочет доказать, что он серьёзен, это странно.

Глеб сжал кулаки в карманах, но голос держал ровным. Он знал: если сорвётся сейчас, проиграет ещё до первого аргумента.

— Я был на площадке. Проверял байк после падения. Вилка, пластик… мелочи, но если их не замечать, они становятся катастрофой.

Отец наконец поднял взгляд. В нём не было злости — только ледяная категоричность.

— Вот именно. Мелочи. Ты видишь только мелочи. А я вижу, как ты тратишь деньги. На мотоциклы. На резину. На эти… соревнования, где ты рискуешь не только собой, но и репутацией семьи.

Глеб дёрнулся, будто от удара.

— Это не трата. Это инвестиции. В себя. В свой сезон. В то, что я умею делать лучше всего.

Отец резко хлопнул ладонью по столу, и звук ударил по комнате, как выстрел.

— Ты ничего не умеешь! Ты умеешь падать и вставать. А этого мало, чтобы управлять тем, что я строил двадцать лет. Я хочу видеть в тебе партнёра, а не каскадёра.

В груди у Глеба вспыхнуло, но он заставил себя не сорваться.

— Потому что ты не смотришь, что за этим стоит. Дисциплина. Расчёт. Ответственность. Каждый трюк — это сотни часов работы. Каждый заезд — это риск, который я держу под контролем.

Отец откинулся на спинку кресла, и в его взгляде мелькнуло что-то, похожее на усталость — но не от работы, а от вечного непонимания сына.

— Контролируешь? А кто будет контролировать твои счета? Кто будет платить за твой спорт, если я перестану?

Глеб замер. Эти слова ударили сильнее, чем он ожидал.

— Что ты имеешь в виду?

Отец наклонился вперёд, и теперь в его голосе звучала не просто строгость — в нём была окончательность.

— Я даю тебе месяц. Один месяц, чтобы ты начал работать здесь. По-настоящему. Не «заглянуть», не «посмотреть», а сидеть на совещаниях, разбираться в отчётах, учиться тому, как держится бизнес. Если через месяц ты скажешь мне, что это не твоё… — он сделал паузу, и эта пауза была тяжелее любого крика, — тогда я прекращаю финансирование. Ни копейки на мотоциклы. Ни на запчасти. Ни на участие в соревнованиях. Ты будешь жить на то, что заработаешь сам.

Внутри у Глеба всё сжалось. Он знал, сколько стоит сезон: байк, обслуживание, резина, транспорт, взносы. Без поддержки отца это превратится в бесконечную гонку за копейками, где любая поломка станет концом.

Но ещё сильнее его обожгло не это.

— А если я скажу, что не хочу участвовать в твоём бизнесе не потому, что мне лень, а потому что он… нечестный? — голос Глеба прозвучал тихо, но твёрдо. — Потому что я видел, как ты давишь на подрядчиков. Как заставляешь людей соглашаться на невыгодные условия. Как делаешь так, чтобы они чувствовали, что у них нет выбора. Я ненавижу это. Я не хочу быть частью обмана.

На секунду в кабинете повисла тишина, такая плотная, что в ней можно было резать ножом. Отец медленно поднялся, обошёл стол и остановился напротив сына, глядя на него так, будто видел перед собой чужого человека.

— Ты смеешь судить меня? Человека, который дал тебе всё? Образование, дом, машины, свободу… Да, я жёсткий. Да, я требую. Но бизнес — это не благотворительность. Это выживание. И если ты не готов играть по этим правилам, значит, ты не готов ни к чему.

Глеб не отвёл взгляда. В его зелёных глазах, тёмных, как старая хвоя, не было ни страха, ни покорности.

— Я готов играть по правилам. Только по честным. Где сила — не в том, чтобы сломать другого, а в том, чтобы удержать себя. Где победа — не в том, чтобы заставить кого-то проиграть, а в том, чтобы сделать больше, чем мог вчера.

Отец долго смотрел на него, будто пытался найти в этом упрямстве хоть что-то знакомое, хоть что-то от себя.

— Месяц, — повторил он, уже тише, но не мягче. — У тебя есть месяц. Подумай. Хорошенько подумай. Потому что потом пути назад не будет.

Глеб кивнул. Не в знак согласия. В знак того, что услышал.

— Я подумаю, — сказал он. — Но знай: я не стану тем, кем ты хочешь меня видеть. Я останусь собой.

Отец чуть склонил голову, будто принимая этот вызов.

— Посмотрим, на сколько тебя хватит.

Когда Глеб вышел из кабинета, коридор показался ему слишком узким, стены — слишком близкими, а воздух — слишком тяжёлым. Он шёл к выходу, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения, от гнева, от этой несправедливости, которая теперь висела над ним, как меч.

Спускаясь по лестнице, он вдруг вспомнил слова Ани: «Я напишу про жёлтую линию. И о том, как вы про неё объяснили».

И в этот момент его осенило.

Статья. Интервью. История, которую расскажет Аня. Не про «крутого парня на мотоцикле», а про труд, про риск, про дисциплину. Про то, почему стантрайдинг — это спорт, а не развлечение. Если её опубликуют, если её прочитают… может, даже отец увидит, что это не просто «катание по кругу». Что за каждым трюком — работа. За каждым падением — урок. За каждой победой — выбор.

Он достал телефон, быстро набрал сообщение:

«Завтра в „Моторе“. В 11.»

И, не дожидаясь ответа, сунул телефон обратно в карман.

Да, месяц — это мало. Да, без денег будет тяжело. Но Глеб верил: он справится. Не потому что у него есть поддержка. А потому что у него есть цель. И пока он может держать руль, пока может чувствовать, как мотоцикл отзывается на каждое движение, он не сдастся.

Глава 3 История, написанная царапинами

Я пришла в «Мотор» пораньше — хотелось поймать это утро, пока оно ещё тихое, не затоптанное чужими разговорами и звоном посуды. Села у окна, разложила перед собой блокнот, ручку, телефон. Всё по местам, всё как надо. Так мне становилось чуть спокойнее, будто если вещи лежат правильно, то и слова придут правильные.

Поглядывала на дверь каждые полминуты. Руки чуть подрагивали — не от холода, его тут не было, а от волнения. Это ведь не просто интервью. Это шанс доказать, что я могу писать не по шаблону, не «как надо», а честно. И ещё… где-то в глубине души мне хотелось, чтобы чемпион увидел: я действительно стараюсь его понять.

Когда он вошёл, я сразу его заметила, но сделала вид, что смотрю в блокнот. На самом деле я ловила каждую деталь: как он остановился на пороге, будто примеряясь, стоит ли заходить; как провёл ладонью по каштановым волосам — они в утреннем свете казались чуть светлее обычного; как на секунду замер, увидев меня, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение — и тут же сменилось настороженностью.

Он подошёл, сел напротив, положил руки на стол, но тут же убрал, будто не знал, куда их деть. В простой чёрной футболке и джинсах, без привычной мотокуртки, он казался чуть менее «чемпионом» и чуть более обычным парнем. Но взгляд оставался тем же — внимательным, собранным, будто он всё время держал невидимую траекторию, даже сидя за столиком.

— Привет, — сказал он чуть хрипловато, будто ещё не успел «включить» голос. — Ты рано.

Я улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка получилась не нервной, а настоящей.

— Я люблю утро. Тут тихо. Можно услышать мысли.

Он хмыкнул, будто эта фраза его слегка удивила.

— А я люблю, когда меня не замечают.

Официантка подошла быстро, привычно кивнула Глебу, как знакомому:

— Как обычно? Американо и круассан?

Он кивнул, не глядя в меню, и я вдруг поняла: он здесь свой. Не как звезда, а как человек, у которого есть своё место.

— А тебе? — спросил он, будто спохватившись, что сидит и не предлагает.

— Латте, пожалуйста, — тихо сказала я. — И… если можно, кусочек яблочного пирога.

Пока ждали заказ, я украдкой разглядывала его: как свет ложится на его волосы, как в зелёных глазах то вспыхивает, то гаснет это его внутреннее напряжение, как он время от времени чуть хмурится, будто сам с собой спорит. И в какой-то момент поймала себя на мысли, что мне нравится не только то, какой он на трассе, а вот этот — немного неловкий, настоящий, не готовый сразу раскрыться.

Глеб будто почувствовал мой взгляд и чуть приподнял бровь:

— Что? У меня кофе на футболке? Или я внезапно стал похож на схему мотоцикла?

Я рассмеялась, и от этого смеха напряжение будто чуть-чуть рассеялось.

— Нет. Просто… ты выглядишь так, будто решаешь прямо сейчас какую-то очень сложную задачу.

— Так и есть, — серьёзно кивнул он, а потом вдруг подмигнул: — Пытаюсь решить, как не наговорить лишнего и при этом не выглядеть скучным.

Повисла короткая пауза. В ней было столько неловкости, что я поспешила её заполнить.

— Прости, если это звучит глупо, но… я хотела начать не с «когда ты понял, что хочешь быть чемпионом», а с чего-то другого. С того, что я видела. Про жёлтую линию. Про то, как ты тогда… — я запнулась, вспоминая тот вечер, — как ты среагировал. Как ты спас меня, а сам упал.

Глеб чуть нахмурился, будто ему было неприятно это вспоминать. Не потому что он боялся показаться слабым, а потому что не любил быть в центре внимания.

— Это не героизм. Это рефлекс. И физика. И опыт. Если каждый день стоишь на грани, ты учишься видеть, где эта грань.

— Вот это и интересно, — быстро сказала я, боясь, что он замкнётся. — Не «герой», а человек, который каждый день учится не падать. Или, если падает, вставать так, чтобы это что-то значило.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно, и в этом взгляде мелькнуло удивление — будто он не ожидал, что кто-то сформулирует это именно так.

— Ладно, — наконец сказал он. — Давай попробуем. Но без «покоритель асфальта».

Я кивнула, открыла блокнот, взяла ручку.

— Просто факты. И чувства. Если ты готов ими делиться.

И он начал. Сначала короткими фразами, будто проверял, выдержит ли. Рассказывал про баланс, про то, как мотоцикл «разговаривает» с тобой через руль, про вибрации, которые ты учишься читать раньше, чем видишь препятствие. Про то, что стантрайдинг — это не про скорость, а про контроль. Про секунды, в которых решается всё.

Постепенно его голос становился ровнее, слова лились свободнее, и он уже не смотрел в сторону, а прямо на меня, будто видел во мне не журналистку с блокнотом, а собеседника, которому можно доверить что-то важное.

— Знаешь, что самое сложное? — вдруг сказал он, и в голосе проскользнуло что-то личное, почти уязвимое. — Не трюк. Не падение. А когда тебе говорят, что всё это… неважно. Что это просто развлечение, пока ты не начнёшь «делать настоящее дело».

Я замерла с ручкой над блокнотом, но не стала записывать. Просто посмотрела на него и тихо спросила:

— Кто так говорит?

Глеб на секунду зажмурился, будто хотел стряхнуть с себя эти слова, но они уже вырвались.

— Отец. Он хочет, чтобы я вошёл в бизнес. Считает, что спорт — это этап, который пора перерасти.

В этот момент принесли кофе и пирог. Глеб машинально взял кружку, обхватил её ладонями, будто искал в тепле опору.

— Он дал мне месяц, — продолжил он уже тише, почти себе под нос. — Месяц, чтобы я начал работать в офисе. А если нет… — он сжал кружку чуть крепче, — он прекращает финансирование. Ни копейки на байк. Ни на запчасти. Ни на участие в соревнованиях.

У меня внутри всё сжалось. Я вспомнила, как Дима говорил про замену пластика, про вилку, про то, сколько всего может сломаться и сколько это стоит.

— То есть… если ты не согласишься, ты не сможешь тренироваться?

Глеб резко поставил кружку, и кофе чуть расплескался по блюдцу. В его глазах вспыхнула злость — не на меня, а на саму ситуацию, на несправедливость, которая казалась ему невыносимой.

— Смогу, — твёрдо сказал он. — Я найду способ. Но это… это как сказать художнику: «Брось кисти, иди считай деньги, а рисовать тебе больше не положено». Это не про возможности. Это про право заниматься тем, что у тебя в крови.

Он замолчал, будто сам испугался, что сказал слишком много. И тут же попытался сгладить:

— Прости. Это… не для статьи. Просто вырвалось.

Я медленно закрыла блокнот.

— Не для статьи, — тихо согласилась я. — Но спасибо, что сказал. Иногда важнее не то, что пойдёт в газету, а то, что помогает понять человека.

Глеб посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — не настороженность, а признательность.

— Ты странная журналистка, — сказал он чуть мягче, почти с улыбкой. — Обычно все хотят «громких слов». А ты… ты хочешь понять.

Я чуть покраснела, но улыбнулась в ответ.

— Просто я не хочу писать про того, кого не вижу. Я хочу писать про тебя. Настоящего. Даже если он иногда злится на весь мир.

Мы замолчали, но теперь в этой тишине не было неловкости. Было что-то другое — будто между нами протянулась тонкая ниточка доверия.

За окном солнце поднималось выше, заливая кафе тёплым светом. Где-то за соседним столиком смеялись, звенела посуда, пахло корицей и свежим хлебом. И в этом обычном утреннем шуме вдруг стало слышно что-то очень важное: два человека, каждый со своими страхами и мечтами, нашли точку, где их миры могли соприкоснуться.

Глеб потянулся к круассану, отломил кусочек, но не съел, а просто покрутил в пальцах.

— Знаешь, самое обидное даже не то, что денег не будет, — снова заговорил он, будто ему нужно было досказать. — А то, что отец… он добивается своего нечестными методами. Давит, заставляет, делает так, чтобы у людей не оставалось выбора. А я не хочу так. Я верю, что побеждать можно честно. Что сила — не в том, чтобы сломать другого, а в том, чтобы удержать себя.

Я слушала, не перебивая, и старалась не смотреть на него слишком пристально, чтобы не спугнуть эту откровенность. В моих глазах не было ни осуждения, ни жалости — только внимание. И это, наверное, было самым редким и самым ценным, что Глеб встречал за последнее время.

— Спасибо, — вдруг сказал он, глядя мне прямо в глаза. — За то, что не торопишь. За то, что не делаешь из этого шоу.

Я чуть наклонила голову, будто принимая этот комплимент как что-то хрупкое, что можно легко разбить неловким словом.

— Пожалуйста, — прошептала я. — И… если хочешь, мы можем вообще сегодня не про спорт. Можем просто… поговорить. Если тебе нужно выговориться.

Глеб усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи — скорее, облегчение.

— Нет. Давай про спорт. Пусть это будет моим ответом. Не словами отцу. А делом. Пусть моя площадка скажет за меня то, что я не могу сказать в его кабинете.

И я поняла: статья будет. Но не обычная. Не про «крутого парня на мотоцикле». А про человека, который борется не только с асфальтом и гравитацией, но и с тем, что гораздо тяжелее — с непониманием самого близкого человека. И, возможно, эта история поможет не только Глебу быть услышанным, но и мне найти свой собственный голос.

Дверь кафе звякнула, и в проёме появились Юля с Димой. Юля влетела, как порыв ветра: в рыжеватых волосах запутался солнечный луч, глаза сияли, а на губах играла та самая улыбка, от которой сразу становилось теплее. Дима шёл следом, чуть медленнее, будто старался держаться солиднее, но стоило ему увидеть Глеба — и он тут же расплылся в широкой ухмылке.

— А вот и наша звезда, — весело бросил Дима, подходя к столу. — Сидит, кофе пьёт, будто не он вчера чуть не устроил тут шоу с переворотом.

Юля тем временем уже плюхнулась на свободный стул рядом со мной, схватила мою руку и так крепко её сжала, что я чуть не выронила ручку.

— Мы шли мимо, а тут… — она сделала паузу, стрельнула глазами то на меня, то на Глеба, и хитро подмигнула, — и вы вдвоём. В кафе. В полдень. И даже не спорите. Это уже не просто «интервью», Ань. Это… атмосфера.

Я почувствовала, как щёки вспыхивают, будто кто-то поднёс к ним спичку.

— Юль, ну перестань, — пробормотала я, пытаясь спрятать смущение за блокнотом. — Мы про спорт говорим.

Глеб, услышав это, чуть наклонил голову, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на улыбку — лёгкую, едва заметную, но настоящую. Он перевёл взгляд на Диму, кивнул в сторону Юли:

— Ты за ней вообще следишь? Она сейчас весь «Мотор» в романтический сериал превратит.

Дима фыркнул, но в этом фырканье не было обиды — скорее, привычная мужская подначка.

— Слежу. Но она быстрее мотоцикла. Только отвернёшься — а она уже где-то впереди, всех заражает своим «а давай попробуем».

Юля театрально приложила ладонь к груди:

— Это не «попробуем», это «я точно знаю, что получится».

Глеб качнул головой, но уголки губ всё-таки дрогнули.

— Ладно, садитесь уже. Тут не сцена, а кафе. И кофе остывает.

Они сели: Дима — рядом с Юлей, так, чтобы между ними оставалось совсем немного места, будто он специально оставлял этот крошечный зазор, чтобы не казаться слишком напористым, но и не сидеть слишком далеко. Он тут же потянулся к круассану Глеба, но тот ловко перехватил его руку.

— Свои заказывай. У меня и так день нервный.

— Да ладно тебе, — отмахнулся Дима, но тут же посерьёзнел, будто вспомнил, зачем пришёл. — Слушай, я тут подумал… раз уж Аня пишет про стантрайдинг, надо ей показать не только красивые трюки, а всю кухню. Про запчасти, про ремонт, про то, сколько времени уходит на одну деталь. Это ведь тоже спорт. Просто с другой стороны.

Аня подняла глаза, и в них вдруг вспыхнул тот самый интерес, который Глеб уже видел: не восторженный, не поверхностный, а настоящий, цепкий.

— Да, — быстро сказала она. — Я как раз хотела спросить… вот этот пластик, который ты вчера осматривал… он ведь не просто так ломается? И сколько стоит его заменить? И это каждый раз так?

Дима оживился, будто наконец-то попал в свою стихию.

— Каждый раз. И не только пластик. Вилка, подшипники, тормоза — всё живёт ровно столько, сколько ты ему позволишь. А в стантрайдинге ты ему не очень-то позволяешь жить долго. Тут износ — это норма. Ты не ездишь, ты работаешь на пределе, и техника это чувствует.

Он говорил быстро, увлечённо, размахивая руками, и я ловила каждое слово, записывая в блокнот: «износ — норма», «техника чувствует предел», «ремонт — часть спорта».

— А ещё есть травмы, — вдруг добавил Дима, и фраза повисла в воздухе, чуть тяжелее остальных. — Не хочу пугать, но… Глеб у нас в травмпункте почти свой человек. То плечо, то колено, то локоть. Падения не проходят бесследно.

Глеб резко выпрямился, и в его позе снова появилась та собранность, с которой он выходил на трассу.

— Дим, — спокойно, но твёрдо сказал он. — Может, без этого?

Дима замер, будто только сейчас понял, что перегнул.

— Прости, — тут же сказал он, чуть тише. — Просто хотел, чтобы Аня поняла: это не просто «круто и страшно». Это риск. Каждый трюк — это не только красота, но и цена.

Я подняла глаза на Глеба. В них не было злости — скорее, лёгкая усталость от того, что эту сторону всегда вытаскивают на свет, будто без неё история неполная. Но я не хотела его жалеть. Я хотела понять.