Между строк. История о тех, кто прячет боль за маской

Между строк

История о тех, кто прячет боль за маской

Мирай Ульямс

Они пытались удержать её на свету.

Она пыталась сделать вид, что всё в порядке.

А я просто записывала, как рушился этот хрупкий мир.

Мирай Ульямс

© Мирай Ульямс, 2026

ISBN 978-5-0071-3539-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

— Мирай!

Я попытался хоть как-то прийти в себя, но меня словно током ударило от воспоминаний. До сих пор перед глазами стоял этот ужас, который я увидел во сне.

Я стоял, объятый животным страхом, не в силах даже дышать. Воздух в комнате был густым, тяжёлым, пропитанным запахом железа и сырости — будто я стоял внутри ржавой машины. Вокруг были разбросаны тела — множество трупов, заполнивших комнату.

Они лежали в неестественных позах, некоторые — лицом вниз, некоторые — навзничь, с открытыми глазами, в которых уже не отражался свет. С болью в груди я пытался почти беззвучно выговорить имя девушки, которая стояла вся в крови спиной ко мне.

Но голос пропал, стоило её безжизненным, опустошённым глазам встретиться с моими. В них не было ничего — ни злости, ни ненависти, ни даже безумия. Только пустота, от которой по телу прошла волна мурашек. Её ледяные, покачивающиеся шаги — медленные, неровные, будто она не шла, а скользила — всё сильнее пугали меня.

Пол скрипел под её ногами, и каждый скрип отдавался у меня в висках. Она подошла вплотную, и я почувствовал холод, шедший от неё, — не человеческий, а как от открытой двери в зимнюю ночь. Резким взмахом руки она перерезала мне горло. Боль была короткой, острой — и тут же сменилась жаром, который хлынул вниз по груди. Я хотел схватиться за шею, но руки не слушались.

Потом она медленно развернулась и пошла в другой конец комнаты, не обращая внимания на то, как я истекаю кровью. Её шаги удалялись, а вместе с ними уходил и звук — будто мир вокруг меня постепенно выкручивали на минимум. Я уже терял сознание, когда за спиной раздался приглушённый шум — в комнату ворвались несколько человек в форме.

Девушка мельком взглянула на них — без удивления, без страха, будто давно ждала — и резким движением распахнула окно. Холодный свет хлынул в комнату, ослепив меня. Бросив напоследок леденящий душу взгляд — через плечо, спокойно, будто не она только что убила меня, — она выпрыгнула наружу. Это было последнее, что я увидел.

Резко очнувшись, я судорожно схватился за шею, пытаясь убедиться, что это был лишь сон. Спустя какое-то время, всё ещё в смятении, я посмотрел на часы. Осознание, что уже утро, заставило меня спуститься вниз. Я оглядывался по сторонам, будто видел квартиру впервые. Раньше я этого не замечал, но теперь здесь стало слишком тихо. Когда-то тут было уютнее: мы с Мирай возвращались с учёбы, включали YouTube или аниме и вместе занимались уборкой или готовкой.

Заметив краем глаза часы, я похолодел из-за воспоминаний, — я потерял счёт времени, а до работы оставалось совсем немного. В спешке я забежал в ванную, кое-как закончил утренние дела и выскочил из квартиры. Уже в лифте я пытался собраться с мыслями.

Последние два года моим постоянным местом работы стал бар-кафе на соседней улице. Работа бармена мне по душе, хотя не всегда всё идёт гладко. Позвольте представиться — меня зовут Рей, я скромный бармен в баре «Закатная Лилия». Я окончил колледж четыре года назад, успел поработать в разных местах, и этот небольшой, но уютный бар стал для меня настоящим пристанищем.

Пока я размышлял об учёбе и прежних работах, ко мне со спины подкралась девушка. От неожиданности я слегка вздрогнул, но тут же обрадовался, увидев Рози. Мы познакомились, когда я только устроился в «Закатную Лилию» — два года назад. Она моя ровесница и старшая коллега: уже три года работает здесь официанткой. Я пришёл новичком, ни души не знал, а она в первый же день усадила меня на кухне, налила чай и сказала: «Не бойся, здесь всё просто. Люди, кофе, иногда — истории». С тех пор мы и работали вместе. Она взбалмошная и очень добрая.

Глядя на неё, я невольно вспоминал о Мирай. С того дня, как Мирай уехала в другой город на учёбу, она мне больше не писала. Впрочем, это было в её духе. Надо будет как-нибудь написать Радику может, он что-то знает. Он ведь с Мирай лучшие друзья, они дружили ещё со школы. Мне оставалось только наблюдать, как Мирай бегает за Радиком. Однажды я даже спросил её:

— Мирай.

— Да?

— Ты влюблена в Радика?

— А? Конечно, я люблю Радика. Он ведь часть моей семьи. Почему я не должна любить своего брата?

— Ха-ха-ха! Прости за такой глупый вопрос.

Так, погружённый в воспоминания, я и дошёл до бара.

— Вчерашняя смена, видимо, успела прибраться, — подметил я, входя внутрь.

Рози отправилась протирать столики в зале, а я занялся подготовкой бара к открытию. Утром и днём посетителей не так много, зато вечером бывает не продохнуть. Я только и успеваю выслушивать чужие истории: люди приходят сюда больше поговорить, чем выпить.

Когда вечерняя смена пришла, я начал собираться домой. Меня всегда удивляло, как Рози удаётся оставаться такой весёлой и жизнерадостной. Целый день на ногах, и даже редкие грубые посетители не могут заставить её перестать улыбаться.

После работы мы с Рози заходили в круглосуточный магазин, покупали по мороженому, а потом не спеша шли к набережной, чтобы посмотреть на звёздное небо. После этого мы расходились по домам.

Так прошёл месяц.

В баре появился завсегдатай — пожилой мужчина в мятой кепке, которого Рози звала «профессором». Он приходил каждый вечер, заказывал один и тот же чёрный кофе без сахара и сидел у окна, глядя на улицу. Иногда он рассказывал нам истории — про море, про корабль, на котором ходил молодым, про жену, которая ждала его с каждого рейса. Я слушал вполуха, Рози — с горящими глазами. Она могла час болтать с ним, а потом весь вечер пересказывала мне его истории с таким восторгом, будто сама побывала в каждом порту.

Однажды «профессор» не пришёл. На следующий день тоже. Рози первая заметила.

« — Куда-то запропастился наш морской волк», — сказала она, протирая его столик, и в голосе её не было тревоги, скорее лёгкое удивление.

Через неделю он всё-таки появился — бледнее обычного, с газетой под мышкой вместо привычной пустоты. Заказал кофе, но не стал смотреть в окно. Сел ближе к стойке, и я впервые увидел, что его руки дрожат. Рози подсела к нему, и они проговорили до закрытия. Я не слышал разговора — специально отошёл, чтобы не мешать. Когда он ушёл, Рози долго молчала, а потом сказала:

— Жена умерла. В прошлую пятницу.

И всё. Без слёз, без надрыва — просто факт, произнесённый тихим голосом. Но к концу смены она разбила два бокала и один раз забыла, кому какой заказ несла. Я видел, как она изо всех сил держит улыбку — ту самую, вечную, — и впервые понял, чего ей стоит эта улыбка. И впервые захотел сказать ей что-то — не «всё будет хорошо», не «держись», а просто — «я вижу, как тебе тяжело».

Но не сказал. В тот вечер мы шли к набережной, и Рози была тихой — совсем тихой, не как обычно. Мороженое она не купила. Молча села на парапет, свесив ноги, и смотрела на воду. Я сел рядом, не касаясь её, оставив между нами расстояние в ладонь. Так и просидели минут двадцать, пока она не произнесла:

— Знаешь, «профессор» сказал мне, что самое страшное — не когда человек уходит. А когда ты знаешь, что он уйдёт, и ничего не можешь сделать.

Я кивнул. Не потому что понимал — потому что чувствовал: сейчас ей нужно не понимание, а рядом.

Той ночью я долго не мог уснуть. Думал о «профессоре» и его жене. Думал о том, что Рози несёт в себе столько, что я даже не подозревал. Думал о Мирай — там, далеко, — и о себе, здесь, рядом с Рози. И почему-то именно в ту ночь я впервые отчётливо понял, что мне её не хватает. Не как Мирай, а как воздуха — без которого просто не дышишь.

Возвращаясь с очередной тяжёлой смены, которую скрашивала вечерняя прогулка с Рози, я вдруг почувствовал вибрацию телефона. Сначала подумал, что это Рози решила поболтать по дороге домой, но, к моему удивлению, на экране высветилось имя Радика.

— Привет, Рей, как жизнь? Не занят?

— Привет, всё хорошо. Нет, не занят, а что?

— Эм… Знаешь, тут такое дело… У меня не очень хорошие новости.

— Что случилось?

— Помнишь, Мирай последний раз выходила на связь шесть лет назад, когда уезжала на учёбу?

— Конечно, помню. Что-то не так?

— Только что мы с Мэри нашли статью шестилетней давности…

— Какую статью? Радик, ты можешь просто сказать?

Он не ответил сразу. Я слышал его дыхание — тяжёлое, неровное, — и от этого молчания становилось только страшнее.

— Автобус, в котором она ехала, попал в аварию, — наконец выдавил он. — Шесть лет назад.

— И что?

Ещё пауза. Короче предыдущей, но мне хватило.

— Никто не выжил, Рей.

Он всегда беспокоился о Мирай — она была ему как младшая сестра. Эта мысль мелькнула где-то на краю сознания, но я не мог сейчас думать о Радике. Правда никак не хотела укладываться в голове. Это правда или глупый розыгрыш?

Я застыл у своей двери. Ключ скользил по скважине — раз, другой, — пока наконец не попал куда нужно. Толкнул дверь, вошёл. Стоило двери захлопнуться за спиной, как весь мир будто выключился. Ноги сделались ватными, колени подогнулись — и я медленно сполз по стене в прихожей, уставившись в одну точку.

— Э-э… Это точно? — голос прозвучал чужим, будто не моим.

— Увы, но да. Мэри и я хотим съездить туда.

В трубке повисла тишина, и я услышал, как Радик шумно выдохнул.

— Куда, туда? — переспросил я, всё ещё не в силах сложить картинку.

— Говорят, рядом с местом аварии есть небольшой городок. Там всем поставили что-то вроде братской могилы… общий памятник.

— Когда поедете? Может, у меня получится присоединиться.

— Мы пока не знаем. Хотим сначала всё разузнать, прикинуть маршрут…

— Хорошо, тогда позже договоримся о дате поездки.

Это стало для меня ударом. Как так вышло, что девушки, которую я люблю, больше нет? Мне отчаянно не хотелось верить словам Радика, но разве он мог соврать насчёт такого? Я не был уверен, что он на такое способен.

Я решил сам всё проверить. Открыл браузер, вбил её имя и дату отъезда и начал жадно щёлкать по ссылкам. Лента новостей была забита всякой ерундой — от гражданских переворотов до пьяных драк, — но я пролистывал всё, не замечая смысла, цепляясь только за даты. В голове крутилась одна мысль: «Может, авария и правда была, но она жива. Документы сгорели, телефон сломался, она просто не может выйти на связь…»

И тут мой взгляд намертво зацепился за заголовок: «Ужасающая автомобильная авария». На одном вдохе я проглотил всю статью. Внутри всё оборвалось. Там чёрным по белому было написано: «10 мая 2035 года случилась ужасающая автомобильная авария. Легковой автомобиль врезался в полный пассажирский автобус. Все пассажиры автобуса, в том числе и водитель, погибли ещё до приезда скорой…»

Но сухие строчки обожгли не так сильно, как фото под статьёй. Стоило опустить взгляд ниже — и меня прошибло ледяным холодом. Разбитый вдребезги, объятый пламенем автобус. Искорёженный металл. И тела людей, свисающие из окон. Всё это пробирало до костей, будто мороз полз по позвоночнику.

Утром я чуть не опоздал на работу — никак не мог удержать ни одну мысль дольше пары секунд. Весь день я был где-то не здесь. Рози видела мою рассеянность и после работы привычно предложила прогуляться. Я даже не стал отказываться: просто подумал, что если сейчас остановлюсь и останусь один, то эти картинки из статьи снова накроют меня с головой.

Поначалу я просто был ей благодарен. Рози не расспрашивала, не лезла с утешениями — она просто была рядом. Шли, ели мороженое, смотрели на звёзды. Иногда болтали, иногда молчали. Мне не нужно было притворяться перед ней, что всё хорошо, — и именно поэтому мне было с ней хорошо.

Потом я стал замечать мелочи. Как она сдувает чёлку со лба, когда увлекается рассказом. Как всегда, берёт клубничное, а если его нет — морщится, но берёт шоколадное, будто делает одолжение. Как в конце прогулки говорит «ну, до завтра?» — с интонацией, в которой вопрос звучит для формы, потому что и так знает, что завтра мы снова пойдём.

Я не сразу понял, когда это началось. Не было момента, переключателя. Просто в какой-то вечер Рози рассказывала что-то смешное, размахивая руками, её смех растворялся в шуме волн — и я поймал себя на том, что смотрю не на неё, а на её улыбку. И не хочу смотреть никуда больше.

От этого стало почти страшно. Не потому что чувство было новым — а потому что оно росло поверх горя, как трава сквозь трещину в асфальте, и я боялся: а вдруг это предательство? Вроде я только что хоронил Мирай — по-настоящему, в мыслях — и вот уже смотрю на другую. Как будто горе было чем-то, что можно перерасти. Как будто я не имел права.

И тут же — другой страх, посильнее: а что, если я всё испорчу? Что, если, признавшись, я потеряю не просто девушку, а единственного человека, который сейчас не даёт мне рассыпаться на части? Эти вопросы крутились в голове и мешали сосредоточиться даже на самых простых вещах.

В моей жизни только всё начало постепенно приходить в норму — как вдруг рано утром, когда я ещё не успел допить первую чашку кофе, снова завибрировал телефон. На экране высветилось имя Радика. Желудок сжался — рефлекс, который появился после первого звонка. Теперь любой неожиданный звонок казался предвестником новой беды.

— Привет, не отвлекаю? — голос Радика звучал ровно, почти буднично.

— Нет. Как поживаешь? — я постарался ответить так же спокойно, но в груди уже стягивало тугой узел.

— Неплохо. Ты занят этим летом?

В трубке повисла короткая пауза. Она была такой незаметной, что посторонний человек её бы и не услышал. Но я уловил её, как улавливаешь дрожь в голосе близкого, когда он пытается казаться спокойным. И от этой паузы мне стало по-настоящему не по себе.

— Нет. А что?

— Я с Мэри собрался поехать к «братской могиле», о которой в прошлый раз говорил.

Я замер. Чашка кофе застыла на полпути ко рту. В груди что-то провалилось — не боль, а пустота, как если бы пол ушёл из-под ног, только внутри. Поездка. К месту, где всё закончилось. К месту, где закончилась она.

— …Вспомнил, да. Я присоединюсь, — голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Словно решение уже давно созрело где-то внутри и только ждало, когда я его озвучу.

— Хорошо. Завтра мы в девять приедем за тобой, хорошо?

— Да.

— Спасибо, — Радик выдохнул, и в этом выдохе было столько облегчения, будто он боялся, что я откажусь.

— Мне стало легче, что ты тоже с нами поедешь. А то такое ощущение, будто о Мирай все забыли.

— Ну, она же необщительная, вот её мало кто знает, — я говорил это и сам понимал, как глупо звучит. Будто причина того, что о ней забыли, в её характере, а не в том, что её просто не стало.

— Да, в этом ты прав. Ладно, до завтра.

— До завтра.

Звонок оборвался. Я стоял на кухне, держа телефон в руке, и слушал тишину, которая вдруг стала оглушительной. За окном проходила обычная утренняя жизнь: где-то проехала машина, залаяла собака, хлопнула дверь подъезда. Но мне казалось, что весь мир замер.

Завтра. Уже завтра. Я забыл обо всём! О Мирай, о том, что люблю её, о той боли, которую чувствовал, осознав, что потерял её навсегда! Как я мог так легко согласиться? Словно поехал на экскурсию, а не к месту, где оборвалась её жизнь. Руки задрожали, и я поставил недопитый кофе на стол — чашка звякнула о столешницу слишком громко в этой тишине. Только ближе к вечеру я смог мыслить трезво.

С трудом, но собрал вещи: рюкзак, сменная одежда, зубная щётка — мелочи, которые казались абсурдными на фоне того, куда я собирался ехать. Как можно брать собой зубную щётку, зная, что едешь к братской могиле? Отправился спать рано, но сон не шёл. Лежа в темноте, я смотрел в потолок и слушал собственное дыхание.

Как назло, в голове всё чаще начали всплывать образы из того кошмара, что приснился мне пару месяцев назад. Её безжизненный взгляд пустой, стеклянный, направленный сквозь меня, словно я был для неё призраком, а не она для меня. Этот сон до сих пор вселял в меня ужас, и каждый раз, закрывая глаза, я боялся, что он вернётся.

Я знаю, что нужно собраться. Знаю, что это всего лишь сон порождение усталости и страха. Но он был слишком реалистичным. Настолько, что я до сих пор помнил запах крови в той комнате металлический, густой, от которого першило в горле. Разве обычный сон умеет пахнуть?

Промучившись пару часов, я встал, походил по квартире, включил свет на кухне и заварил себе чай с ромашкой. Тёплая чашка в руках, мягкий свет, тишина — всё это понемногу возвращало ощущение реальности. Тело наконец сдалось усталости, и где-то к полуночи я провалился в сон — к счастью, без снов. Утро наступило слишком быстро.

Меня разбудил звонкий, настойчивый стук в дверь. Я рывком сел на кровати, не сразу поняв, где нахожусь, комната казалась чужой в утреннем полумраке. Посмотрел на часы: без пяти девять. Точно, Радик говорил в девять. Я метнулся к двери, на ходу натягивая джинсы и поправляя растрепавшиеся волосы.

На пороге стояли двое. Радик высокий, статный парень с правильными чертами лица и лёгкой небрежной улыбкой, какая бывает у людей, привыкших к камерам. Его тёмные волосы были чуть растрёпаны, но это лишь добавляло ему обаяния. Рядом с ним Мэри, чуть ниже ростом, стройная и изящная, с внимательными серыми глазами, которые словно оценивали всё вокруг. Её тёмные волосы были собраны в аккуратный хвост, а в руках она держала планшет с какими-то чертежами наверняка не удержалась, взяла работу с собой.

Радик — друг детства Мирай. Они дружили с самого школьного двора, и она всегда делилась с ним всеми новостями, как с братом, которому можно рассказать всё. Последние пару лет Радик стримил почти каждый день — я помню, как Мирай еще шутила, что он разговаривает с камерой охотнее, чем с живыми людьми. Сейчас, судя по тому, как непрерывно вибрировал его телефон, камера отвечала ему взаимностью.

Мэри, насколько я знал, заканчивала архитектурный. Радик как-то обмолвился, что ей уже сейчас звонят из фирм, а она всем отказывает — говорит, диплом сначала. Я не удивился, увидев её с планшетом: некоторые люди просто не умеют бездельничать.

— Доброе утро, — Радик кивнул мне, окинув взглядом мой помятый вид.

— Выглядишь так, будто вообще не спал.

— Доброе утро, — буркнул я, пропуская их внутрь.

— Почти не спал.

Я пригласил их в дом, и пока собирал последние вещи, между нами завязался разговор — естественно, без натуги, как это бывает с людьми, которых связывает общая боль.

— Радик, как вы вообще наткнулись на эту статью? — спросил я, запихивая зарядку в боковой карман рюкзака.

— Мне на стриме один подписчик скинул ссылку, — Радик устроился на диване, закинув ногу на ногу.

— Он любитель собирать странные и старые новости. Решил, что это будет неплохой темой для дискуссии. Ну, я открыл, читаю — и тут вижу дату, маршрут автобуса… Волосы встали дыбом.

— Ну и сброд собирается у тебя на стримах, — покачал я головой, затягивая шнурки на ботинках. — Как ты вообще умудрился стать таким популярным с такой аудиторией?

— Они не сброд, а мои милые подписчики, — Радик картинно приложил руку к груди, — благодаря которым я так известен!

Мэри, до этого молча листавшая что-то на планшете, подняла голову и посмотрела на нас с выражением терпящей, но не бесконечно, матери двоих нашаливших детей.

— Вы закончили? — осадила она, и её голос был достаточно мягким, чтобы не звучать грубо, но достаточно твёрдым, чтобы спор погас мгновенно.

— А то мы так до вечера тут просидим. Рей, быстрей собирайся, нам выезжать надо.

Мы замолчали. Я застегнул рюкзак, накинул куртку и выключил свет в прихожей. Дверь закрылась за мной с тихим щелчком, и я поймал себя на мысли, что не знаю, когда вернусь сюда — и вернусь ли в том же состоянии, в котором уходил. Вскоре я погрузил свои вещи в их машину — вместительный тёмно-серый внедорожник, который Мэри арендовала специально для этой поездки.

В десять часов мы выехали. Двадцать часов дороги. Двадцать часов — это много. Это бесконечно, когда едешь к месту, которого не хочешь достигать. Я и Радик периодически менялись за рулём. Мэри почти всю дорогу проспала на заднем сиденье, свернувшись калачиком под пледом, — её утомили бессонные ночи за чертежами ещё до поездки.

Когда я сидел за рулём, то пытался сосредоточиться на дороге, но мысли то и дело уплывали. Когда за рулём был Радик, я смотрел в окно. Пейзажи за окном постепенно менялись. Сначала — знакомые улицы нашего города, потом — пригородные посёлки с покосившимися заборами, затем — бесконечные поля, кое-где перемежающиеся лесополосами.

Дорога тянулась прямо, как нитка, и от этого однообразия время замедлялось, словно густело. Солнце поднималось выше, нагревало салон, и я задремал впервые за долгое время без снов. Потом были заправки, придорожные кафе с невкусным кофе и булками, которые Радик называл «едой». Были участки дороги, где асфальт кончался, и машина подпрыгивала на ухабах, а Мэри ворчала с заднего сиденья, что так и проект не довезти — имелись в виду чертежи в её планшете.

Были минуты тишины, когда каждый из нас думал о своём, но все мы думали об одном. Пейзажи были приятны глазу — спокойные, живописные, почти деревенские. Зелёные холмы, редкие домики, дымок из труб. И от этого было ещё страшнее. В голове никак не могло уложиться, что где-то здесь, среди этой тишины и красоты, случилось нечто настолько кошмарное. Безмятежная природа и жестокая смерть — они не сочетались, и именно это несоответствие давило сильнее всего.

На одной из заправок, когда Мэри наконец проснулась и выпила кофе, который даже она не стала критиковать, Радик завёл разговор, который мы все откладывали.

— А вы помните, какая она была в школе? — спросил он, разглядывая дно бумажного стаканчика.

Мэри посмотрела на него поверх края своего стакана.

— Я её мало знала тогда, — честно сказала она.

— Зато я помню, — Радик усмехнулся. — Она приходила на каждый мой стрим. Сидела в чате, писала всякую ерунду. «Радик, у тебя микрофон хрипит». «Радик, ты опять забыл про чай на плите». Как будто я не мог сам разобраться. Но я каждый раз проверял — и действительно забывал.

Он замолчал, и в этом молчании было что-то тёплое и одновременно надломленное.

— А она рисовала, — вдруг сказал я. — Вы знали?

Радик поднял голову.

— Рисовала?

— Да. Тетради, блокноты, поля учебников — всё было залеплено. В основном лица. Не конкретные люди — просто лица. С разными выражениями. Смеющиеся, грустные, испуганные. Целые галереи. Я однажды спросил, зачем. Она пожала плечами и сказала: «Я хочу запомнить, как выглядят чувства. Чтобы знать, когда кто-то врёт».

Мэри тихо поставила стакан на стол. Смотрела на нас обоих с выражением, которое я не сразу разобрал, — а когда разобрал, стало неловко. Она слушала так, будто складывала в планшет не чертежи, а кусочки человека, которого никогда не встречала.

« — Она была одна из тех людей, которых ты не замечаешь, пока они не исчезнут», — сказал Радик. — Тихая, незаметная, всегда чуть в стороне. А потом оглядываешься — и места, где она стояла, пустое.

Мы допили кофе в тишине. За окнами заправочной станции тянулись поля — бескрайние, залитые предвечерним светом. Где-то там, в нескольких часах езды, был городок, который стал её последним адресом. И от этой мысли кофе показался ещё горче.

Мэри первой поднялась, стряхнула невидимую крошку с джинсов и сказала деловито, но мягко:

— Поехали. Нам ещё ехать и ехать.

Мы сели в машину. Радик сел за руль, я — на пассажирское. Мэри устроилась сзади, раскрыла планшет, но не стала листать чертежи — просто положила его на колени и смотрела в окно. Впервые за всю поездку у неё было лицо не архитектора, а просто человека, который едет хоронить того, кого не успел узнать.