ВАЛЬС

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — прошептала она, и её голос утонул в шуме объявлений о вылете.

Тайлер гладил её по волосам, чувствуя, как его собственное сердце разрывается на части. Он поднял её лицо, заставляя посмотреть на него.

— Ты справишься, Крис. Ты сильнее, чем думаешь. У тебя есть Джейкоб, есть ребята. И у тебя есть твой талант. Рисуй, живи, дыши. Я буду звонить каждый день. Обещаю.

Он поцеловал её в лоб — долго, запечатлевая это прощание в памяти.

— Пора, — голос диспетчера прозвучал как приговор.

Тайлер взял свой посадочный талон, еще раз обвел взглядом своих друзей — свою семью — и шагнул к рамкам металлоискателей. Он обернулся лишь раз, подняв руку в прощальном жесте. Кристи видела, как его фигура растворяется в толпе, пока не исчезла окончательно.

В терминале вдруг стало невыносимо пусто. Кристи почувствовала, как по спине пробежал холод. Она стояла среди людей, оглушенная тишиной, которая теперь поселится в их доме.

Джейкоб подошел к ней сзади. Он не обнял её, зная, что сейчас ей нужно просто почувствовать опору, а не жалость. Он просто положил руку ей на плечо — тяжелую, теплую, надежную руку.

— Пойдем, Кристи, — тихо сказал он. — Пора домой.

Они развернулись и пошли к выходу. Пятеро друзей превратились в четверку, и этот «Вальс» теперь должен был звучать в другом ритме. Кристи не оглядывалась. Она знала, что с этого момента её жизнь больше никогда не будет прежней.

***

И где-то в городе, в другом мире бумажной чёткой логики и тихих планов, Вильям Найт крутил в руках приглашение на закрытый показ. На его губах играла ядовитая усмешка: он знал о письме из Италии раньше, чем сам Тайлер, и уже просчитывал время, когда Кристи останется «беззащитной».

В этот момент на экран телефона пришло короткое уведомление: «Временный опекун — Джейкоб Блейк».

Вильям улыбнулся без грома. Его улыбка была холодной и точной, как заноза. Прочитанное известие стало не ударом по чувствам, а удобной возможностью — уязвимость теперь находилась совсем рядом, давая в руки новые рычаги. Никаких порывов, только чистый расчёт. В голове мгновенно созрел план, который не требовал бурного вмешательства. Вильям предпочитал действовать как хирург, аккуратно вырезая свой ход, который начнёт работать постепенно.

Глава 12

«Вальс — это не танец двух тел, это соглашение двух душ о том, кто ведет, а кто доверяет»

Дорога от аэропорта до дома казалась бесконечной. Я смотрела в окно на мелькающие огни Нью-Йорка, но видела только пустоту. Рядом со мной, сжимая руль, сидел Джейкоб. В салоне пахло его парфюмом — чем-то терпким и надежным, — но я не решалась даже вздохнуть слишком громко. Мой взгляд скользил по стеклу, пытаясь найти что-то привычное в городе, который теперь казался чужим.

— Приехали, — негромко сказал Джейкоб. Он не глушил мотор, давая мне время.

— Кажется, дом стал меньше, — прошептала я, глядя на знакомую входную дверь.

Джейкоб провел меня до самой двери, не уходя, пока я не оказалась внутри. Я вставила ключ в замок, и звук поворачивающегося механизма отозвался эхом где-то в животе. Я потянула ручку, и тяжелая дверь медленно поддалась.

Внутри было темно, пусто и оглушительно тихо. Я щелкнула выключателем в прихожей, и желтый свет залил коридор. Тайлера здесь больше не было. Его вечно валяющихся у порога кроссовок, его громкого смеха, его тяжелых шагов, сотрясавших пол второго этажа, — всего этого больше не было. Дом казался непривычно просторным и холодным.

Мы прошли на кухню. Я машинально поставила чайник, просто чтобы занять руки. Джейкоб остановился у стола, не снимая свою черную куртку. В этом свете его тёмно-коричневые глаза, казались почти черными, но я знала их настоящий цвет — теплый, как жженый сахар, когда он не злится.

— Итак, — начал он, и я вздрогнула от его низкого голоса. — Давай договоримся на берегу, Кристи. Я знаю, что ты не в восторге от всей этой ситуации с опекой.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он поднял руку.

— Не надо. Мы будем жить так, как удобно тебе. Ты остаешься здесь. Я живу у себя — это всего десять минут пешком. Я не буду торчать у тебя над душой круглосуточно, если ты этого не хочешь. Но я буду заезжать за тобой каждое утро, чтобы отвезти в школу, и забирать после мастерской. Все счета, продукты, расходы — это теперь моя забота. Просто присылай мне список того, что нужно.

Он говорил сухо, по-деловому, и я была ему за это благодарна. Он не напоминал о том, что признался мне в любви пару недель назад. Мы оба вели себя так, будто того разговора на парковке никогда не было. Я хваталась за это молчание, как за спасательный круг.

— Если тебе станет страшно, если перегорит лампочка или просто захочется услышать чей-то голос — неважно, три часа дня сейчас или три часа ночи. Звони. Я прилечу быстрее, чем ты успеешь нажать «отбой». Договорились?

— Договорились, — прошептала я.

Когда за Джейкобом закрылась входная дверь, дом не просто затих — он словно затаил дыхание вместе со мной. Я стояла в пустой прихожей, и звук собственного сердца казался мне слишком громким.

Я не стала включать свет во всем доме. Зачем? Чтобы видеть пустые углы? Вместо этого я поднялась на второй этаж, ведя рукой по дубовым перилам. Мои ноги сами привели меня к той самой двери в конце коридора. Тайлер всегда держал её запертой на ключ, который прятал в старой шкатулке в своей комнате.

Дрожащими пальцами я вставила ключ в скважину. Щелчок — и я внутри.

Здесь время замерло десять лет назад. В нос сразу ударил запах старой бумаги, подсохшей лаванды и едва уловимый, почти призрачный аромат маминых духов с нотками жасмина. Свет уличного фонаря пробивался сквозь плотные бархатные шторы цвета глубокого вина, которые за это время покрылись слоем пыли. Обои с бледным цветочным узором, когда-то нежно-голубые, теперь казались серыми, словно они тоже горевали все эти годы.

В центре комнаты стояла огромная кровать под тяжелым покрывалом из золотистого шелка, которое мама выбирала с такой гордостью. Она всегда говорила, что спальня — это место, где кончаются все бури. На подоконнике лежали стопки книг папы, он обожал чертежи древних соборов, и между страницами до сих пор торчали его пометки, сделанные карандашом. Возле комода стоял мольберт с холстом. На нём был эскиз, который мама когда-то начала рисовать, но, к сожалению, так и не успела закончить.