Хад-Харба и другие приключения

Джа сидела в деревянной бадье, втянув голову в плечи, и чувствовала, как тепло проникает в шерсть, добирается до самой кожи, расправляет забившиеся узлы мышц. Вода темнела от грязи, дорожной пыли, въевшейся слизи, засохшей крови с подушечек лап.

Эсра подлила в воду душистого мыла – пахло травами, свежо и горьковато – и скрылась за дверью, бросив через плечо: «Отмокай давай».

Джа отмокала. Она тёрла шерсть, пока лапы не заболели. Потом тёрла снова. Потом сидела неподвижно, глядя на дрожащие блики света на поверхности воды. Тепло размывало мысли, делало их тягучими, как смола.

Мару почти задремала.Ей снилась дорога. Пыльная, каменистая, уходящая за горизонт. Караван. Запах пыли, который заполняет лёгкие, не даёт дышать.

Она маленькая. Совсем кроха. Шерсть ещё мягкая, по-детски пушистая, когти не втягиваются как надо. Она цепляется за что-то тёплое. Ей говорят: «Держись». Она держится.

Джа проснулась. Вода остыла. Она сидела в бадье, вцепившись мокрыми лапами в края, и дрожала от холода.

Эсара заглянула без стука.

– Уснула, что ли? Вылазь давай, остынешь совсем.

Джа вылезла.

Эсара протянула ей кусок ткани – грубый, но чистый, пахнущий свежестью.

– Оботрись. И одевайся.

Одежда лежала на лавке. Не приютское тряпьё, которое штопают, пока ткань не истлеет, – добротный темно-синий плащ, мягкий, подбитый чем-то тёплым. Джа смотрела на него и не решалась коснуться. Её собственная одежда – та, в которой она ехала три дня – лежала грязным комком у двери.

– Ну чего смотришь? Одёжка не по нраву? – Эсара уже возилась у печи, грея что-то в котелке. – Надевай. Чай, не на парад собрались.

Джа надела. Плащ был великоват и тянулся по полу. Но он пах новой вещью, нестираной, ничьей.

– Это мне? Насовсем? – спросила она.

– А кому ж ещё, – буркнула Эсара, не оборачиваясь. – Садись к столу.

Ужин был простым: густая каша с мясом, ломоть хлеба, кружка тёплого молока с мёдом. Джа смотрела на тарелку и не могла начать. Ей казалось, если она протянет лапу, еда исчезнет.

– Ешь давай, – Эсара плюхнулась на табурет, вытирая руки о фартук. – Не стесняйся, тут никто не отнимет.

Джа ела.

Медленно, аккуратно, стараясь не ронять. Каша обжигала язык, хлеб крошился в лапах, мёд тянулся длинной сладкой нитью. Она не помнила, когда в последний раз ела что-то, настолько вкусное.

– Спать будешь здесь, – Эсара кивнула на лежанку в углу. – Завтра с утра пойдёшь к этому… к ректору. Проведут тебе твоё испытание. – Она поморщилась так, будто слово «испытание» было ругательством.

– А пока ложись, спи.

Джа забралась на лежанку.

Постель пахла сухой травой и ещё чем-то – тем особенным, домашним запахом, который бывает только у обжитых вещей. Она свернулась клубком, обвила лапы хвостом.

Свет в комнате погас.

– Эсара, – позвала Джа в темноту. – Чего? – А вы… давно здесь?

Джа услышала, как Эсара вздыхает, устраиваясь на своей постели.

– Давно, – сказала она. – Сто лет. Может, больше.

– И ректора… всегда так называли?

Тишина. Потом – хриплый, скрипучий смех.

– Нет, – отозвалась Эсара, отсмеявшись. – Раньше я его по-другому называла. Но это было давно.

Джа хотела спросить ещё, но сон уже тянул её вниз – тяжёлый, тёплый, неодолимый.

Ей снилось мама. Большое, пушистое, пахнущее молоком и шерстью. Она тыкалась в него носом и пищала. Кто-то смеялся – тихо, ласково. Язык проходился по голове, приглаживал торчащую шерсть.

Потом был страх.

Крики – звуки, громкие, страшные, от которых хотелось забиться в самый тёмный угол и замереть. Её схватили. Больно. Крепко. Потом стало очень жарко. Злым, кусачим жаром. Мама бежала – так быстро, что Джа болталась, как тряпка. А потом остановилась.

Джа тогда не знала, что такое «смерть». Она обнимала маму и ждала. Ждала, когда мама встанет.

А потом кто-то большой, чужой, пахнущий железом и дымом, отдирал её когти от шкуры матери. Она орала – тонко, противно, на одной ноте. Брыкалась. Кусалась. Это был враг.

Джа проснулась.

Она всегда просыпалась в этот момент. Без крика, с бешено бьющимся сердцем. И долго сидела, смотря в пустоту перед собой.

Она заснула снова, когда за окном уже начало светать.

* * *

Запах свежего хлеба выдернул её из сна – настойчивый, тёплый. В приюте так не пахло никогда.

Эсара уже гремела посудой у печи и ворчала на кого-то невидимого – зло, со вкусом, будто он стоял рядом и специально её бесил. Заметив, что Джа открыла глаза, кивнула на умывальник:

– Приведи себя в порядок. После завтрака пойдём.

Джа умывалась, чистила шерсть, пыталась пригладить торчащие клочья – безнадёжно. В зеркале отражалась тощая ме'кха с медовой шерстью и потухшими глазами, которые видели слишком много для своих лет.

– Нормально, – сказала Эсара, оглянувшись через плечо. – Не статуя, не в музей.

Джа оглядела комнату, пытаясь отвлечься.

Вчера она почти ничего не разглядела – слишком устала, слишком хотела есть, слишком расслабилась после тёплой воды. Теперь же, в утреннем свете, пробивающемся сквозь узкое окно под потолком, каморка смотрительницы открывалась иначе.

Здесь было тесно. Стол, заваленный свитками накладных и засаленными журналами учёта. Полка с банками – сухие травы, какие-то порошки, масло для механизмов в пузатой бутыли с отбитым горлышком. Узкая койка у стены, застеленная грубым одеялом. Печь, в которой догорали угли.

И портрет.

Джа заметила его не сразу – он висел в изголовье койки, в простой деревянной рамке, чуть наклонённой, будто её давно не поправляли. На выцветшем пергаменте были изображены шестеро. В центре – женщина. Человек. Молодая, с острым, решительным лицом и тёмными волосами, стянутыми в строгий узел. На ней была форма Академии – тёмно-синяя, с серебряной вышивкой по вороту. Рядом – мару, рионы, ещё двое людей. Все в той же форме. Все молодые. Все улыбаются.

Эсара стояла у печи, спиной к Джа, и сосредоточенно помешивала что-то в котелке. Левая нога, которую она приволакивала, сегодня, казалось, беспокоила её сильнее обычного – Эсара то и дело переносила вес на здоровую, и каждое движение отдавалось глухим, сдержанным вздохом.

– Хорошая была группа, боевая. – сказала Эсара, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, будто она говорила не с Джа, а с печью, с углями, с чем-то, что давно уже не требовало ответа. – На последнем задании остались все до единого. А меня спасли. Вытащили.

Она помолчала.

– Правда, не целиком.

Джа не знала, что сказать. Не знала, можно ли спрашивать. Не знала, хочет ли Эсара, чтобы спрашивали.

Эсара повернулась. В её лице – изрезанном морщинами, с глубокими тенями под глазами – не было жалости к себе. Только усталость и что-то ещё, чему Джа пока не знала названия.

– Не смотри так, – сказала Эсара. – Давно было. Мне было лет двадцать всего. Экспедиция в западные джунгли. Это мы нашли заброшенную библиотеку. Сейчас её называют Хад-Харба. А мы даже зайти в неё не смогли – настолько сильными были защитные чары.

Она кивнула на портрет.

– Вон, крайний слева. Белобрысый карраец. Звали Келлен. Всё шутил, что я слишком много ворчу. А теперь и правда, ворчу на всех. Дошутился.

Она хмыкнула, но смеха не вышло – только короткий выдох, будто Келлен всё ещё стоял рядом и ждал, когда она оценит шутку.

– А ты, – она резко сменила тему, будто захлопнула дверь, в которую случайно заглянула, – ешь давай.

Джа послушно взялась за миску, но краем глаза ещё раз скользнула по портрету. Шестеро. Молодые и счастливые. Эсара в центре – с острым взглядом, с прямой спиной, военной выправкой. Красивая и яркая.

Джа подумала, что, наверное, никогда не узнает, что случилось в той экспедиции. И что не стоит спрашивать.

Она доела кашу, выскребла миску до дна и поставила на стол.

– Готова, – сказала она.

– Тогда собирайся.

Вскоре раздался стук в дверь. Эсара открыла, буркнув что-то неразборчивое – то ли приветствие, то ли проклятие.

На пороге стоял студент. Человек. Высокий, худой, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост. Форма сидела на нём мешком – явно не его, или, быть может, сильно похудел. Кто знает…

– Э-э, – сказал он. – Меня прислали проводить… эту…

Он запнулся, глядя на Джа. В его взгляде не было неприязни – скорее растерянность человека, который ожидал увидеть кого угодно, только не тощую взъерошенную ме'кху в плаще не по размеру.

– Джа’Мирани, – подсказала Эсара тоном, не терпящим возражений. – И не «эту», а по имени. Запомнил?

– Джа’Мирани, – послушно повторил Киран. – Я Киран. С третьего курса, факультет стихий. Мне сказали проводить тебя в Чертоги Шепчущих.

– Сказали – проводи, – Эсара уже разворачивалась к плите.

– Иди давай, котёнка. Не заставляй старцев ждать.

Джа шагнула к порогу, замерла на секунду, обернулась.

Эсара стояла у печи, спиной к ней, и сосредоточенно помешивала что-то в котелке. Она не смотрела на Джа. Но плечи её были напряжены – так, будто она слушала что-то, чего не слышали другие.

Джа хотела сказать что-то. Про то, что она не подведёт. Но ничего не пришло в голову.

– Я быстро, – сказала она вместо всего.

Эсара фыркнула, не оборачиваясь.

Джа вышла.

* * *

Киран оказался неразговорчивым.

Он шагал по коридорам Академии с таким видом, будто очень хотел провалиться сквозь землю или хотя бы оказаться где-нибудь в другом месте. Джа семенила следом, стараясь не отставать и не слишком таращиться по сторонам.

Это плохо получалось.

Здесь всё было другим. Не просто чужим – иначе созданным. Камни, которые не скрипели под когтями, а отзывались глухим низким гудением. Свет, который не бил в глаза, а струился откуда-то сверху, мягкий, ровный, без теней. Воздух – плотный, чистый, без единой пылинки.

Джа ловила себя на том, что дышит мельче и осторожнее, будто боялась испортить эту чистоту.

По стенам тянулись литые ветви – тонкие, изящные, словно застывшее серебро. На них, плотными облачками, держались мотыльки. Их прозрачные крылья мерцали голубым, переливались, когда кто-то проходил мимо.

– Ты откуда? – спросил Киран, не оборачиваясь.

– Из Шаммар-Тана.

– Это где?

– Сул’Мару. Юг.

Он хмыкнул. Помолчал. Потом сказал:

– Далеко тебя занесло.

Джа не ответила. Она не знала, это её занесло или её привели. Старик на рынке не объяснил. Ректор вчера не спрашивал. Эсара… Эсара просто взяла и спасла её.

– Дальше я не пойду, – Киран остановился перед высокой аркой, за которой разливался полумрак. – Туда можно только… ну, кого пригласили. Я подожду тебя здесь.

Он помялся.

– Удачи, в общем.

Джа кивнула и шагнула в темноту. Шла она совсем недолго… Или будто целую вечность…

* * *

Чертоги Шепчущих встретили её тишиной. Голубые свечи парили под потолком, медленно вращаясь. Их свет заполнял пространство ровным, холодным сиянием, без копоти и мерцания.

Ниши в стенах уходили вверх, теряясь во мраке. Пол под лапами был гладким, тёплым, чуть вибрировал – будто где-то глубоко внизу, в недрах Академии, спало что-то огромное и древнее.

В дальних нишах, там, куда почти не доставал свет, Джа различала силуэты. Они сидели неподвижно, и только глаза выдавали в них живое – жёлтые, зелёные, голубые, белые. Старцы. Древнейшие маги Академии. Некоторые из них, наверное, помнили ещё те времена, когда Академия только строилась. Живые или уже почившие, оставшиеся в академии бестелесными духами. Шепчущие…

– Покажи спину, котёнок. – прошелестел голос. Звук пришёл откуда-то слева. Или сверху. Джа не успела понять.

Мару подчинилась.

Она повернулась спиной к нишам, чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом. Там, между лопатками, была её "метка" – узор на шерсти, похожий на ножницы.

Всего лишь узор на шерсти. Который казался слишком правильным, чтобы быть игрой природы. Будто чья-то неведомая рука нарисовала эти линии из пятнышек и полос.

Кто-то касался её шерсти, не прикасаясь. Кто-то шептал слова на языке, которого она не знала, но, кажется, понимала. Она не запомнила, как долго это длилось. Время здесь текло иначе – тягучее и медленное.

Метка на спине пульсировала – горячо, ровно, в такт сердцу.

– Смотри, – шёпот отражался от стен, затихая и усиливаясь, отскакивая переливами эха. Шёпот шёл отовсюду и ниоткуда.

Джа не успела понять, кто из древних магов заговорил, как свет в Чертогах дрогнул, и воздух перед ней сгустился, складываясь в картину.

* * *

Она стояла посреди пустыни.

Ночь. Две луны в небе. Саари, холодная и яркая, и Вэлис, тяжёлая, лиловая. Песок под лапами был ещё тёплым, пахло гарью и чем-то сладковатым – кровью.

Караван горел.

Повозки пылали, обугленные тюки рассыпались по песку, вьючные ящеры – те, что ещё стояли на ногах, – бились в постромках. Люди кричали. Мару – те, что были помоложе и быстрее, – пытались бежать, но тени настигали их, сбивали с ног, и крики обрывались.

Джа не видела нападающих. Только тени – слишком длинные, слишком быстрые. Они скользили между повозками, смыкались вокруг бегущих, и каждый раз, когда тень касалась кого-то, тот падал и больше не вставал.

Она хотела закричать, но голос не слушался. Хотела бежать, но лапы не двигались.

А потом она увидела её.

Мару в разорванных одеждах ползла по песку, прижимая к груди что-то маленькое, тёмное, живое. Её шерсть – Джа не могла разобрать цвета в этом свете – была залита чем-то блестящим, влажным. Она что-то кричала, но слов было не разобрать – ветер уносил их в пустыню, а вместе с ними – дыхание и жизнь.

Тени смыкались вокруг неё.

Ме'кха подняла голову. И посмотрела прямо на Джа.

Её глаза были жёлтыми. В них не было страха. Только боль. И любовь – такая огромная, что Джа захлебнулась ею, забыла, как дышать, как быть собой.

А потом мару бессильно упала.

Джа увидела крошечный комочек медовой шерсти, прижатый к груди. Увидела, как тень метнулась к ним, как женщина – мать? – в последний раз накрыла малыша своим телом.

И тогда метка на спине Джа отозвалась. Жаром, пульсацией, чем-то, что она не умела назвать. Боль? Нет. Ярость.

Она не знала, что сделала. Не знала, как. Просто тьма вокруг неё – та самая, что смыкалась над караваном, та самая, что душила крики и гасила жизнь – разорвалась. Как старая ткань, которую дёрнули слишком сильно. Как паутина, в которую бросили камень.

Видение лопнуло.

* * *

Джа сидела на полу в Чертогах Шепчущих, тяжело дыша, и чувствовала, как по щекам текут слёзы – горячие, солёные. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост судорожно бил по каменному полу.

– Интересно, – пробормотал кто-то из ниш.

– Очень интересно, – отозвался другой. Голоса перетекали один в другой, и Джа не могла сказать, сколько их на самом деле.

Джа подняла голову. Старцы смотрели на неё – их глаза светились в полумраке. В их взглядах не было жалости. Только любопытство – холодное, внимательное, как у тех, кто разглядывает редкий экземпляр.

Один из них – ме'кх с выцветшей до седины шерстью и золотым обручем на лапе – поднялся с места. Он подошёл к Джа медленно, беззвучно и остановился совсем рядом, мягко коснувшись когтями воздуха рядом с её спиной.

– Посмотрим, что из этого выйдет. – Он помолчал. – Принесите ларец. Тот, что из Тайного Архива.

После нескольких минут суеты и перешептываний ей подали свиток.

Древний. Тяжёлый. Пергамент, пожелтевший от времени, был опутан чёрными нитями, которые не были ни шёлком, ни жилами, ни чем-то, что Джа могла опознать. Нити шевелились – медленно, будто живые.

– Развяжи, – сказали ей.

Она коснулась.

Нити дрогнули. На мгновение Джа показалось, что они вот-вот сомкнутся и сожмут лапу, запястье, вцепятся в шерсть, потянут куда-то, откуда не возвращаются.

Она хотела отдёрнуть лапу. Не смогла.

Нити шевелились, перебирали её пальцы, будто проверяли – на прочность, на подлинность, на что-то, чему у Джа не было названия. Секунду – всего секунду – они сопротивлялись, будто проверяли, достойна ли она. А потом расступились – медленно, неохотно, но расступились. Рассыпались в прах, который осел на лапу мару сухой, тёплой пылью.

Свиток словно вздохнул.

Воздух в Чертогах стал другим. Тяжёлым. Густым. Джа чувствовала его кожей, шерстью, каждым вдохом – будто она вдохнула не воздух, а саму древность, чужую, враждебную, не предназначенную для живых.

Вековая пыль поднялась в воздух, и на мгновение Джа почувствовала запах – чужой, почти невыносимый. Запах знаний, которые не должны были сохраниться. Запах времени, которое давно умерло.

А потом – отпустило.

Она сжимала в лапах пустой пергамент и чувствовала, как метка на спине пульсировала, успокаиваясь.

– Она подходит, – сказал кто-то. Голос прозвучал отовсюду сразу. Или ниоткуда. Спокойно. Без удивления, без восторга. Только констатация – сухая, точная, как запись в журнале учёта.

Джа не знала, что это значит. Не знала, что будет дальше. Не знала, правильно ли сделала, что согласилась сюда приехать.

Она просто стояла в центре Чертогов Шепчущих и ждала.

– Ты разрезаешь тьму, – сказал тот, что говорил первым. – Твой дар – редкий. Опасный. Он может спасти. Или уничтожить.

Взволнованные шепотки разлетелись по чертогам, как стайка испуганных пташек, затихая и расворяясь среди колонн.

– Иди, – сказал тот же голос. – Твоё место здесь, в Академии.

Джа не запомнила, как вышла из Чертогов. Ноги сами несли её к выходу, а в перд глазами всё ещё пылал огонь, всё ещё пахло гарью. Она дважды споткнулась на ровном месте, прежде чем увидела свет арки – там был выход.

* * *

Киран ждал.

Он сидел на корточках, прислонившись спиной к стене, и сосредоточенно строил какую-то сложную иллюзию в собственной ладони. Увидев Джа, вскочил, отряхнул штаны.

– Ну как? Приняли?

Джа кивнула.

– Поздравляю, – сказал он без особого энтузиазма. – Куда теперь?

– К Эсаре, наверное.

Киран поморщился. Видимо, имя мастера-интенданта было ему слишком хорошо знакомо.

– Ладно, пошли.

Кабинет Эсары находился в цокольном этаже, куда почти не доходил магический свет. Здесь пахло воском, сушёными травами и ещё чем-то тяжёлым, маслянистым – Джа не сразу опознала запах смазки для механизмов.

Эсара сидела за массивным столом, заваленным свитками накладных, и что-то быстро писала. Увидев вошедших, отложила перо, вытерла пальцы о фартук.

– Ну? – спросила она.

– Приняли, – сказала Джа.

Эсара кивнула. Без удивления, без лишних слов. Просто – как должное.

Она порылась в ящиках ближайшего шкафа и извлекла небольшую коробку из тёмного дерева. Крышка была украшена тиснёным полумесяцем.

– Твоё, – сказала она, ставя коробку перед Джа. – Студенческий набор. Форма, две смены белья, мыло, гребень, чернила, перья, тетради в кожаном переплёте. Проверь.

Джа открыла коробку.

Форма лежала сверху – тёмно-синяя, с серебристой окантовкой по вороту.

– Это точно мне? – спросила она.

– Тебе, тебе. – Эсара уже рылась в другом ящике. – Жить будешь общежитии, восточное крыло, третий этаж. Соседка спокойная, на факультете иллюзий учится. Не обидит.

Она вытащила тяжёлую латунную пластину на кожаном шнурке.

– Ключ. Не потеряй. Сделать новый – три золотых. У студентов таких денег нет.

Джа взяла ключ. Он был тяжёлым и холодным.

Коробка тоже была тяжёлой. Джа попробовала приподнять её – получилось, но нести будет трудно. Лапы мару не держат груз на весу. Она сосредоточилась, пробуя подхватить коробку даром – но та лишь жалобно скрипнула и осталась на месте. Слишком тяжело. Слишком плохо работал её телекинез. Придётся волочить её за собой.

Она посмотрела на Кирана. Киран посмотрел на короб.

– Нет, – сказал он. – Я не носильщик. Я студент третьего курса, между прочим. Меня послали проводить, а не…

– Киран, – перебила Эсара.

Голос у неё был спокойный. Очень спокойный.

– Эта котёнка, – она мотнула головой в сторону Джа, – под моей опекой. Ты понял?

Киран побледнел.

– Я…

– Она приехала из Сул’Мару. Три дня в дороге. Не ела, не спала, не мылась. Вчера я её из бадьи вытаскивала – она там уснула от усталости.

Она помолчала.

– И ты говоришь мне «не носильщик».

Киран открыл было рот, но встретился взглядом с Эсарой и передумал.

– Я помогу, – сказал он быстро. – Конечно, помогу. Коробка вообще лёгкая, что там нести, я мигом.

Он подхватил коробку с такой поспешностью, будто она могла укусить. – Восточное крыло, третий этаж? Я знаю, там комнаты хорошие, вид на сад. И соседка правда хорошая, я её видел, идеальный вариант…

Эсара слушала, не перебивая. Потом перевела взгляд на Джа.

– Иди, – сказала она. – Осваивайся. Завтра с утра на обучение, но тебе твоя соседка скорее всего всё объяснит. Жаль, что ты к нам попала не с начала года. Обычно сперва вводные лекции, экскурсии. Эх, да что теперь причитать. Разберёшься.

Джа кивнула.

Она хотела сказать что-то ещё – спасибо, наверное. Или что она не подведёт. Но слова снова застряли где-то в горле.

Эсара, кажется, поняла без слов.

– Иди, – повторила она мягче. – Всё потом.

Джа вышла в коридор, где её ждал Киран с коробкой и странным выражением лица – смесью обиды, любопытства и неловкости.

– Она не всегда такая, – сказал он, когда они отошли на безопасное расстояние.

– То есть она всегда такая. Но обычно – не с первого дня.

Джа подумала, что это, наверное, комплимент.

– Восточное крыло, – напомнила она.

– Да-да, я помню.

Киран вздохнул, перехватил коробку поудобнее и зашагал вперёд, бормоча под нос что-то про то, что в этой Академии нормальных студентов не ценят. Джа пошла следом, стараясь не отставать.

Они вышли во внутренний двор, и Джа остановилась. При свете дня Академия выглядела иначе – не такой пугающей. Обсидиановые стены мерцали на солнце ровным, тёплым светом. Где-то в ветвях древних деревьев перекликались птицы.

Джа вдруг подумала, что здесь, наверное, очень красиво.