Правила для послушных девочек

Младшую девочку позвала Варвара Павловна. Та поднялась так быстро, что задела коленом скамью. Ее проступок оказался пустяковым: она спрятала в рукав кусочек сахара. Не украла даже, а сберегла после чая. Варвара Павловна говорила с ней долго. Спросила, голодна ли она. Спросила, зачем прятала. Девочка рыдала и повторяла, что хотела отдать младшему брату в воскресенье. Варвара Павловна слушала без улыбки. Потом велела написать письмо брату под диктовку дежурной, где будет сказано, что чужое нельзя приносить даже из любви.

Я смотрела и не понимала, что тут страшнее: само наказание или эта аккуратность, с которой любовь раскладывали по правилам.

Девочку отпустили без телесной кары. Она вышла, прижимая к груди свой листок. Высокого мальчика забрал Степан Ильич. За ширмой послышались короткие команды, потом сухие удары линейки по ладоням. Мальчик не вскрикнул ни разу. Только на третьем ударе что-то глухо выдохнул. Его упрямый подбородок, наверное, держался до конца.

Потом вошел Григорий.

Он появился из боковой двери, без папки, в одной темной тужурке. Волосы у него были чуть влажные, будто он недавно умылся холодной водой. Лицо спокойное, но не такое, как утром. Утром он был частью порядка. Сейчас мне показалось, что порядок был частью его, причем не самая большая.

Писарь поднялся и передал ему несколько листков. Григорий просмотрел их. Один оставил у себя. Я знала, чей это листок, еще до того, как он произнес мою фамилию.

«Марья Сергеевна».

Я встала. Ноги сразу сделались пустыми внутри, но пошли. Это было странное открытие: ноги могут идти без согласия души.

Он указал мне на темную линию перед столом. Я встала на нее, сложила руки за спиной, как меня учили. Григорий смотрел не на листок, а на меня.

«Вы быстро вернулись».

«Да, господин надзиратель».

«Вам нравится это помещение?»

«Нет, господин надзиратель».

«Тогда почему вы так стараетесь узнать его лучше?»

Вопрос был почти мягкий. От мягкости у меня защипало глаза. Я не хотела плакать. Только не перед ним. Только не сразу.

«Я не старалась».

«Вы вмешались в распоряжение Варвары Павловны».

«Да».

«Зная, что не имеете права».

Вот тут надо было ответить коротко. Да. Нет. Не подумала. Виновата. Любой из этих ответов, даже если не совсем верен, был бы безопаснее.

Я сказала:

«Зная, что Митя не мог объяснить сам».

Григорий чуть наклонил голову. Не удивился. Просто отметил.

«Первая лишняя фраза».

У меня похолодели пальцы.

«Простите».

«Не за что просить прощения. Я считаю. Это разные вещи».

Он положил листок на стол и обошел меня кругом. Я слышала его шаги за спиной. Медленные. Не тяжелые. От этих шагов хотелось втянуть голову в плечи, но я удержалась. Он остановился слева.

«Скажите, Марья Сергеевна, вы вчера добились того, чего хотели?»

Я подумала о Мите. О его словах: «Вы сделали хуже».

«Нет».

«Почему?»

«Потому что сказала не так».

«Не так?»

«Я сказала правду без разрешения и без пользы».

Григорий молчал. Потом подошел ближе. Я видела пуговицу на его тужурке, темную, гладкую, с маленькой царапиной.

«Это уже лучше. Хотя тоже лишнее».

Я почти улыбнулась. Почти. Но вовремя вспомнила, где стою.

«Вторая лишняя фраза?» спросила я.

«Нет. Пока нет. Я сам спросил».

За ширмой Степан Ильич закончил. Высокий мальчик вышел бледный, с руками, прижатыми к груди. Он держал подбородок все так же упрямо, только теперь эта упрямость была не против наказания, а против слез. Я позавидовала ему. Не боли, конечно. Подбородку.

Григорий проследил за моим взглядом.

«Не отвлекайтесь».

«Да, господин надзиратель».

«Вы жалеете о том, что вмешались?»

Вопрос был хуже предыдущих. Если скажу «да», предам вчерашнюю себя. Если скажу «нет», совру, потому что жалела уже не раз. Я жалела о последствиях. О тоне. О том, что не спросила Митю раньше. Но не о том, что подняла руку.

«Я жалею, что была самоуверенна».

«Это не ответ».

«Другого у меня нет».

«Третья лишняя фраза».

Я закрыла рот. Внутри стало обидно, почти смешно. Он задает вопрос, на который нельзя ответить честно одной короткой фразой, а потом считает лишнее. Лида была права: Совет проверяет не справедливость. Он проверяет, умеешь ли ты молчать, когда молчать трудно.

Григорий взял со стола тонкую деревянную указку. Я увидела ее краем глаза и сразу почувствовала ладони, хотя он еще ничего не сказал.

«Руки вперед».

Я вытянула руки. Ладони раскрылись сами. На левой был чернильный след возле большого пальца. Я вдруг подумала, что он сейчас увидит этот след и сделает замечание за неопрятность. Но он смотрел не на чернила.

«За вмешательство в распоряжение положено шесть ударов по ладоням. За три лишние фразы еще три. Всего девять. Вы будете считать вслух. После каждого удара благодарить не надо. Здесь не театр покорности».

Я не поняла, почему он сказал это. Может быть, кто-то до меня благодарил. Может быть, он не любил, когда страх притворяется благонравием. В любом случае я кивнула.

«Словами».

«Да, господин надзиратель».

«Начинайте».

Я хотела спросить, как начинать, но не решилась. Потом поняла.

«Первый».

Указка легла на ладонь не сразу. Секунда ожидания оказалась длиннее удара. Потом резкая горячая полоса пересекла кожу, и я вдохнула так громко, что стало стыдно. Удар был не зверский. От этого почему-то еще обиднее. Если бы боль была невозможной, можно было бы сдаться ей целиком. А так приходилось стоять и сознавать каждую секунду.

«Второй».

Вторая ладонь. Огонь. Я зажмурилась.

«Глаза открыты».

«Да».

«Четвертая лишняя фраза не считается. Это был ответ на приказ. Продолжайте».

Он сказал это почти с насмешкой. Я открыла глаза.

«Третий».

После третьего удара я поняла, что тело устроено подло. Оно заранее отдергивает руку, хотя ум приказывает держать. Пришлось вцепиться ногтями в воздух. На четвертом ударе я все-таки дернула левую ладонь.

Григорий остановился.

«Верните руку».

Я вернула.

«Если уберете еще раз, начнем сначала».

Он не повысил голос. И это было хуже крика. Крик можно переждать. Ровный голос приходится принимать всерьез.

«Четвертый».

Удар пришелся по тому же месту. Я почувствовала, как в глазах собираются слезы, и стала смотреть на верхнюю пуговицу его тужурки. Пуговица держалась крепко. Мир сузился до нее, до указки и до моих ладоней.

«Пятый».

Я выдержала.

«Шестой».

Выдержала хуже. Из горла вырвался звук, не слово, но близко к жалобе. Григорий не сделал замечания. Может быть, такие звуки не считались. Может быть, он был милостив. Неприятно было думать, что он может быть милостив, когда держит указку.

«Седьмой».

Теперь пошли добавочные. Мои собственные лишние фразы вернулись ко мне красными полосами. Я почти разозлилась. На себя. На него. На Варвару Павловну. На Митю. На этот дом, где слова превращались в боль быстрее, чем чернила высыхали на бумаге.

«Восьмой».

На восьмом я дернулась всем корпусом, но руки удержала. Слезы все-таки потекли. Они упали на воротник. Я не всхлипнула и этим гордилась. Гордость была маленькая, глупая, но тогда мне хватило и такой.

«Девятый».

Последний удар рассек ладонь по самому основанию пальцев. Я не вскрикнула. Только выдохнула и вдруг почувствовала слабость в коленях.

«Руки за спину».

Я убрала руки. За спиной они горели сильнее, потому что одна касалась другой. Пальцы дрожали. Я старалась не шевелить ими.

Григорий положил указку на стол.

«Теперь ответьте на первый вопрос. Вы жалеете о том, что вмешались?»

Я посмотрела на него и поняла, что он спрашивает уже не для наказания. Или не только для него. Он хотел услышать, что осталось от моего поступка после боли. Некоторые мысли красиво звучат до удара. После удара они либо становятся честнее, либо исчезают.

Я сказала:

«Нет».

Он долго молчал.

«Почему?»