Обесцененная. Я разведусь с тобой, подлец!

— Контрольную написала?

— Написала.

— Как?

— Не знаю.

Я посмотрела на неё. Она резала хлеб длинными тонкими ломтями, как взрослая.

— Маш.

— Что?

— Ничего. Просто не рычи.

— Я не рычу.

Она рычала, но у меня не было сил сейчас разбирать её подростковую броню по винтику.

Артём сел за стол с картоном под мышкой.

— Мам, завтра надо ещё принести листья.

— Какие листья?

— Любые. На поделку.

— Где я тебе в марте листья возьму?

Он подумал.

— Бумажные?

— Бумажные сам вырежешь, — фыркнула Маша.

Вскоре сели за стол и принялись за ужин. Артём вылавливал картошку и оставлял бульон. Маша ела быстро, не поднимая глаз от телефона, который я всё-таки забрала и положила на холодильник. Из ванной донёсся писк стиральной машины: утренняя стирка давно закончилась, но развесить я не успела.

Муж пришёл в восемь. На нём была чистая рубашка, от него пахло дорогим одеколоном и табаком. Банковский менеджер после трудного дня, который потом ещё поедет таксовать. Он бросил ключи на тумбу и с порога вопросил:

— Есть что поесть?

Я стояла у раковины, намыливая кастрюлю.

— Суп, котлеты, салат.

— Опять суп. Я умираю на работе, прихожу домой, а тут суп.

— Можешь заказать себе стейк, — злобно окрысилась на него Маша.

Он посмотрел на дочь холодно вскинув брови.

— Ты бы лучше за языком следила.

— А ты за тоном, — буркнула она.

— Мария, — сказала я тихо.

Она оттолкнула стул и ушла в комнату.

Муж сел за стол, попробовал суп и поморщился.

— Солёный.

— Нормальный.

— Для тебя, может, и нормальный. Я не понимаю, почему нельзя раз в неделю приготовить что-то человеческое.

Я вытерла руки и обернулась.

— Что именно “человеческое”?

— Не знаю. Мясо. Рыбу. Запеканку какую-нибудь. У всех жёны как жёны. Приходишь, а дома еда, порядок. А у нас ты вечно как загнанная лошадь на последнем издыхании, и пользы от тебя ноль.

Последнюю фразу он произнёс буднично. В этом и была его сила. Он умел унижать так, будто сообщает о чём-то очевидном. Я поставила кастрюлю сушиться и спросила:

— Зарплата когда?

— Пятого.

— Нам раньше надо за ипотеку.

— Я знаю.

— На продлёнку, проездной, кружок Артёма…

— Я знаю, Янина. Не надо мне списки читать. И так один всё тяну. Ты бы лучше нормальную работу нашла.

— А то, что я пашу на стольких что? Не работа?

— Это всё туфта малооплачиваемая.

— Тебе смешно?

Я требовательно заглянула ему в лицо. Очень хотелось высказать всё: про магазин в шесть утра, про коробки с пионами. Про отель с его халатами и чужими унитазами. Про собеседование, на котором мне опять объяснили, что я не из того теста. Про то, что «один всё тяну» – это удобная легенда для человека, который давно перестал замечать, как на самом деле живут люди под одной с ним крышей.

Но дети были рядом. И я знала: если сейчас начну, они будут слушать, а потом годами носить это в себе.

— Мне вот не смешно, — не дождавшись от него ответа, я ответила сама. — Я устала.

— От чего? Драить полы?

Он произнёс это с такой брезгливостью, что я на секунду перестала дышать.

— Да. От этого тоже. Иди поработай в моих кроссовках день, я посмотрю, как надолго тебя хватит.

— Не начинай. У каждого своя нагрузка. Только моя работа хотя бы людьми уважается.

В комнате хлопнула дверь. Это Маша нарочно. Я увидела, как у мужа дёрнулась щека.

— Посмотри, что ты детям показываешь, — пробухтел он. — Вечно недовольная, вечно с лицом, будто тебе все должны. Ты бы хоть дома была женщиной, а не этой… забыл слово… лошадью ломовой.

Я медленно сняла с крючка полотенце, вытерла руки ещё раз, хотя они уже были сухими.

— Не при детях, — тихо попросила я.

— А когда? Тебя никогда нет. То там полы, то тут тряпки, то курьеришь. Ты в зеркало на себя смотрела? Какая из тебя юристка? Ты с людьми разговаривать не умеешь. От тебя самой усталость идёт.

Я не ответила. С этим я уже сталкивалась: если он заводился, ему был нужен отскок. Моя обида, слёзы, крик. Тогда можно было подняться ещё выше, обвинить меня в истерике, потом великодушно простить и наутро уйти чистеньким. Я молча убрала тарелку сына, вытерла стол, подала мужу хлеб.

После ужина муж ушёл в душ, потом вышел в джинсах и тёмном свитере. Настала его пора подрабатывать в качестве таксиста. Взял ключи от машины, телефон, спросил:

— Где моя зарядка автомобильная?

— В ящике.

— Нет её.

— Посмотри глубже.

Он нашёл, хмыкнул, надел куртку.

— Буду поздно.

— Угу.

— Дождись меня, покормишь, хотя бы яйца пожаришь.

— Мне рано вставать, сам пожаришь, - сказала, но уже знала, что дождусь и приготовлю. И тихо ненавидела себя за это.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и ушёл, громко хлопнув дверью.

Когда дверь за ним закрылась, квартира будто стала шире. Не счастливее, не легче. Просто шире. Воздух перестал сгущаться в коридоре.

Я развесила бельё. Проверила у Артёма рюкзак. Вырезала из картона кривые осенние листья, потому что настоящих в марте не было и никто в школе, видимо, не думал головой. Помогла дочери с английским. Поругалась с ней из-за телефона.

В десять сорок дети спали.

Тогда началась моя вторая тихая жизнь.

Я налила себе кружку крепкого чая, достала тетрадь и учебник, распечатанные статьи, села на кухне и открыла старый ноутбук. Мне надо было дочитать тему про режим совместной собственности супругов и подготовить краткий конспект к субботнему семинару. Ещё я хотела поправить резюме после сегодняшнего отказа. Убрать слово «горничная»? Заменить на «специалист по административно-хозяйственному сопровождению»? Я уже пробовала. Это выглядело жалко. Люди в кадровых отделах нюхом чувствуют, где человек выкручивается.

Я читала статью и вдруг поймала себя на том, что зависла, глядя в одну точку. Буквы расплывались. Шея не держала голову. В квартире было тихо, только на кухне тикали дешёвые часы и где-то у соседей сверху передвигали мебель. В такой-то час?

Встала, налила ещё кипятка, съела ту самую карамельку, которую утром дала женщина из башни у рынка. Сладость была липкая, детская, со вкусом клубники. На секунду я вспомнила бабушку. У неё в серванте всегда стояла вазочка с конфетами, и она ругалась, если я брала сразу две.

Глава 3

Бабушкина дача всплыла в голове так ясно, будто я сидела не в этой тесной кухоньке, а там, на старой веранде. Крашеный стол. Скрипучая кровать. Смородина вдоль забора. Именно ту дачу мы продали, когда решили брать квартиру. Муж тогда говорил правильные вещи: «Это вклад в детей», «Хватит мотаться по съёмам», «Надо думать о будущем». Я поверила. Дача была бабушкина, досталась потом маме, от мамы перешла мне. Первоначальный взнос лег на стол в банке как наш общий подвиг. Тогда я ещё не понимала, насколько ловко некоторые люди произносят слово «наш», когда им выгодно.

Я записала в тетради: «Личное имущество, внесённое в общее приобретение, может учитываться при разделе при наличии доказательств». И обвела слово «доказательств».

Каких доказательств? Расписки? Выписки? Договор продажи? Где всё это? В папке с документами на верхней полке шкафа, куда я залезала раз в полгода?

В одиннадцать двадцать пришло сообщение от однокурсницы: «Ты завтра на лекцию придёшь?» Я ответила: «Приду».

Потом полезла на сайт вакансий и начала отправлять отклики по кругу. Помощник юриста. Делопроизводитель. Специалист по договорам. Секретарь с юридическим образованием приветствуется. В одно место даже написала сопроводительное: «Готова начать с технической работы и быстро вникать в процессы. Высокая работоспособность, дисциплина, внимательность к деталям». Высокая работоспособность — это звучало прилично. Гораздо приличнее, чем правда: «Я давно живу так, что могу за весь день не присесть ни разу и при этом не сдохнуть».

Вдруг резануло глаза. Я выключила ноут, убрала учебники и тетради, и пошла в ванную, умылась холодной водой и посмотрела на себя снова. Вечернее лицо всегда было хуже утреннего. Утро хотя бы притворялось началом. Вечер был в разы честнее.

Когда я вернулась на кухню, в замке повернулся ключ.

Муж пришёл в половине двенадцатого. Слишком рано для удачной «подработки», слишком бодро для человека, который только что мотался по заказам после полного рабочего дня. Он зашёл, стряхнул с плеч влагу, снял ботинки.

— Спят?

— Да.

— Пожарь яйца.

Я молча разогрела сковороду, разбила два яйца и, когда он вышел из ванной уже в домашних трениках, поставила перед ним тарелку с глазуньей. Муж сел, ел быстро, успевая листать телефон.

— Сегодня мало вышло, — сказал он между делом. — Город мёртвый.

— Угу.

— Клиенты жадные пошли.

— Угу.

— Ты чего?

— Ничего.

Он отложил телефон.

— На собеседование ходила?

— Ходила.

— И?

— Ничего.

— Я же говорил. Там не ждут людей с улицы. Тем более после клининга. Ты лучше бы в отеле на старшую выбилась. Или прошла курсы на кассира и в магазине встала за кассу. Толку уж точно будет больше…

Я села напротив. Очень медленно, чтобы не хлопнуть стулом.

— Толку от чего именно?

— От реальных денег. И твоего маниакального желания стать юристом.

— Я приношу реальные деньги.

— Смешные. Ты сама это знаешь, - Слава сказал это с усталым терпением человека, которому приходится объяснять очевидное ребёнку.

— А ты свои деньги где держишь? — уточнила я, прищурившись. - Мне ты ни копейки не даёшь. Немного наличкой на продукты.

Он поднял глаза.

— Я плачу ипотеку и коммуналку вовремя.

— И думаешь, что этого достаточно?

— Янина, не выноси мне мозг ночью.

— Я просто спросила.

— Я тебе что, отчёт должен? Я пашу, решаю вопросы. Я машину содержу, кредитку гашу, ипотеку тяну. Ты бы без меня давно всё просрала.

Я посмотрела на его руки. Чистые ногти. Манжеты рубашки без складки. Телефон новый, купленный прошлой осенью. На заставке наш сын в куртке, улыбается без переднего зуба. Иногда внешне люди выглядят настолько семейными, что сами начинают в это верить.

— Я тоже тяну ипотеку, — возразила я.

Он фыркнул, не сочтя нужным даже ответить. Я встала, убрала его тарелку, стараясь не швырнуть её в стену.