Развод с предателем. Ты хотел отобрать двойняшек, но сам оказался за решёткой!

Он сделал паузу, наконец посмотрев на меня. Его глаза были серыми, как зимнее море перед штормом.

— Что такое? Курьер ошибся этажом?

— Артём, — я выдохнула это имя, как молитву, хотя оно горчило во рту. — Нам нужны деньги. На детей. Они болеют.

Слово «болеют» повисло в воздухе. Один из инвесторов, грузный мужчина в очках, отвел взгляд, почувствовав неловкость. Другой, молодой и циничный, усмехнулся уголками губ.

Артём поднялся и обошёл стол. Я стояла у двери и ждала, пока он подойдёт: отступать было некуда. Запах его дорогого одеколона ударил в нос, смешиваясь с запахом мокрой шерсти.

— Дети? — переспросил он тихо. Так тихо, что слышали только мы. — Какие дети, Вера? Ты хочешь сказать, те, которых ты бросила в сырой комнате ради своей гордости? Те, кого ты не можешь обеспечить даже базовым минимумом?

Я сжала зубы так, что заскрипели челюсти.

— Ты забрал документы. Ты заблокировал карты. Я не могу снять квартиру. Их лечат платно, потому что государственная очередь...

— Замолчи.

Он сказал это вполголоса. Я осеклась, будто всё ещё сидела с ним за ужином и дети могли услышать нашу ссору.

Он кивнул охраннику, который возник за моей спиной.

— Уберите мусор.

Но я не сдвинулась. Я шагнула вперед, поставив поднос на стол и протянув счета, которые достала из кармана. Бумажки дрожали в моих пальцах.

— Посмотри. Пожалуйста. Просто посмотри цифры. Мне нужен аванс. Зарплата за прошлый месяц. Ты должен был выплатить ее при увольнении, но ты этого не сделал. Это незаконно.

Артём взял у меня бумагу. Пробежал глазами. Лицо его оставалось каменным.

— Подделка, — сказал он, роняя листок обратно на стол. — Или ошибка в расчетах. Моя бухгалтерия знает свое дело лучше, чем бывшая стюардесса, которая привыкла разносить бутерброды.

В этот момент дверь переговорной резко открылась. Вошла Елена.

Она была прекрасна в своем агрессивно-дорогом стиле. Платье цвета бордо, идеально уложенные волосы, алые губы. Она остановилась, увидев меня, стоящую посреди комнаты, мокрую, жалкую, с протянутыми руками.

Её лицо исказилось гримасой отвращения.

— Боже мой! Артём! Почему здесь эта... вещь? Она портит атмосферу! У меня сейчас важная встреча с партнерами из Роттердама, а тут какая-то бомжиха размахивает бумажками!

Артём не посмотрел на Елену. Он смотрел на меня. В его глазах плясали дьявольские искорки. Он медлил с ответом, давая Елене рассмотреть меня получше. Я стояла со счетами в руке и ненавидела себя за то, что ждала его разрешения продолжить.

— Елена, пожалуйста, — произнес он мягко, почти нежно. — Не мешай процессу. Я сам разберусь с этим... недоразумением.

Он повернулся ко мне и указал пальцем на пол, прямо перед порогом, в лужицу, натёкшую с моей куртки.

— Сядь.

Тишина стала абсолютной. Инвесторы замерли. Елена прикрыла рот рукой, чтобы скрыть злорадную улыбку.

— Что? — прошептала я.

— Ты просишь деньги. Ты унижаешься. Так давай доведем это до логического конца. Сядь на пол. Если ты хочешь быть услышанной, стань незаметной. Стань частью интерьера.

Я посмотрела на инвесторов: кто-нибудь остановит его? Мужчина в очках поправил дужку и опустил глаза. Мне предстояло встать на колени перед ними — или снова уйти без денег, которые он мне должен.

Я посмотрела на его туфли. Полированная кожа отражала свет ламп. Потом на свои грязные ботинки. Внутри меня что-то оборвалось. Не надежда. Надежды уже не было. Осталась только звериная необходимость выжить.

Я медленно опустилась на колени. Холодный пол у порога обжег через ткань джинсов. Я чувствовала каждый свой нерв, каждый удар сердца.

— Вы очень убедительны, Вера, — заметил один из инвесторов сухо. — Но бизнес не строится на эмоциях.

Глава 4

Артём удовлетворенно кивнул. Он присел на корточки напротив меня, так что наши лица оказались на одном уровне.

— Хорошо. Ты научилась ждать. Теперь слушай.

Он достал из кармана брюк телефон. Экран светился зеленым значком криптокошелька.

— Ты помнишь пароль? Тот старый, который ты придумала, когда мы еще были вместе? Для резервного доступа к активам компании?

Я вскинула голову. Пароль. Тот самый, который он заставил меня запомнить пять лет назад, сказав, что это «страховка на черный день». Черный день настал. Но этот кошелек содержал не только личные средства. Там были транзитные платежи за списанные контейнеры, за которые никто не спрашивал. Там была грязь.

— Нет, — сказала я твердо, несмотря на то, что голос все еще дрожал. — Я не знаю пароля. Я никогда не знала. Ты всегда вводил его сам.

Артём рассмеялся. Коротко, зло.

— Врешь. Ты знаешь. Ты видела, как я его вбиваю. Ты умная женщина, Вера. Слишком умная, чтобы остаться нищей.

Он склонился ближе, его дыхание коснулось моего лица. Пахло мятой и табаком.

— Дай мне доступ. Сейчас. Прямо с этого телефона, если он у тебя с собой. И я выпишу чек на сумму, которая решит все твои проблемы. Дети будут в лучших клиниках Европы. Ты будешь обеспечена до конца жизни. Просто... исчезни. Исчезни красиво.

Я полезла в карман куртки. Телефон был там. Старый, разбитый экран, но рабочий. Он был моим последним связующим звеном с внешним миром. С Кириллом. С надеждой.

Если я дам ему доступ, он уничтожит доказательства против себя. Или наоборот, даст мне возможность получить эти деньги легально? Нет. Это ловушка. Как только он получит ключ, он сотрет меня полностью. Я стану свидетелем, которого нужно устранить физически или юридически.

Я вытащила телефон. Артём протянул руку.

Его пальцы были длинными, сильными. Он ждал.

Я посмотрела на него. На Елену, которая уже начала фотографировать нас на телефон, чтобы отправить в чат подругам. На инвесторов, которые наблюдали за этим спектаклем с интересом исследователей муравейника.

Елена навела на нас телефон. В кадр попадала я на коленях перед протянутой рукой Артемия. Вот что останется от этой встречи, если я отдам ему пароль. Я убрала свой телефон от его пальцев.

— Лучше умру в канаве, — прошептала я, глядя ему в глаза. — Чем стану соучастницей твоих преступлений.

Лицо Артёма исказилось. Маска вежливости спала. Осталось голое, хищное бешенство.

— Смешно, — произнес он.

Резким движением он выхватил у меня телефон. Прежде чем я успела среагировать, он ударил его о край стола.

Звук был глухим, неприятным. Стекло треснуло, корпус погнулся. Экран погас.

Артём бросил остатки устройства мне под ноги. Я наклонилась и подобрала телефон, прежде чем охрана успела оттащить меня.

— Вон.

Двое охранников схватили меня под локти. Грубо, не церемонясь. Я попыталась вырваться, но их сила была несоизмерима с моей слабостью. Меня потащили к выходу.

Мы прошли через всю переговорную, минуя шокированных инвесторов (или делавших вид, что шокированы). Елена хихикнула, когда меня тащили мимо неё.

— Чистоплюйка какая, — бросила она вслед. — Даже вытереться не дал.

Нас выбросили наружу. Парадная лестница была скользкой от дождя. Охранники отпустили меня, и я полетела вниз, скатившись по ступенькам и кувыркнувшись в большую лужу у входа.

Вода была черной, маслянистой. Она проникла в одежду, в рот, в уши. Я лежала на животе, чувствуя вкус грязи и собственной крови. Я прикусила язык, когда падала.

Я попробовала встать на локти и снова опустилась в воду. Надо подняться, добраться до больницы, хотя бы узнать, как дети. Несколько секунд я могла только дышать, глотая дождь.

Над головой открылась дверь. Артём вышел. Он поправил манжету рубашки, посмотрел на меня сверху вниз. Дождь размывал контуры его фигуры, делая его похожим на призрака.

— Знаешь, Вера, — сказал он спокойно, хотя шум улицы заглушал слова, но я читала по губам. — Я подал иск сегодня утром. Об ограничении родительских прав. Основания: ненадлежащие условия содержания детей, угроза здоровью, наркотическая зависимость матери.

Он улыбнулся. Широко, обнажая белые зубы.

— Суд примет мои доказательства. Ты не сможешь видеть их. Они будут жить со мной и Еленой. Мы воспитаем их правильно. Без этой... грязи.

Он развернулся и пошел обратно в здание. Дверь закрылась.

Я осталась лежать в луже. Дождь усиливался, барабаня по спине. Из окна четвертого этажа, которое выходило на фасад, донесся смех Елены. Он был пронзительным, веселым, жестоким.

Я плакала, вытирая с лица грязную воду. Телефон был разбит. Дети в больнице, а я не могла даже позвонить врачу и спросить, как они. Мокрый рукав размазывал грязь по щеке, сколько я ни тёрла.

И вдруг я почувствовала странное спокойствие.

Пока я лежала, мое внимание привлекло движение на первом этаже. Через прозрачные двери холла я видела стойку ресепшн. И на столе администратора, забытая, брошенная небрежно, лежала синяя папка. С такими папками я работала годами: синие обложки — грузовые декларации. Издали я узнала цветной корешок, но прочесть бумаги не могла.

Папка лежала на самом виду. Артемий даже не велел убрать её перед встречей с инвесторами. Меня только что швырнули в лужу — а папка спокойно лежала на стойке. До папки оставалось несколько метров и охрана у двери.

Внутри могли быть грузовые декларации, списки судов, имена получателей. Если там оставались исходные номера, их можно было сверить с тем, что я помнила.

Это был шанс найти компромат.

Я не смогла бы продать это сама. Я не смогла бы обратиться в полицию — они куплены, я знаю это по старым временам работы в порту.

Но я знала одного человека, который искал эти документы. Которому нужна была голова Артемия Волкова.

Я медленно поднялась. Ноги дрожали, но держали. Я вытерла кровь с губы тыльной стороной ладони, оставив красный мазок на щеке. Посмотрела вверх, на окно четвертого этажа, где горел свет переговорной.

А потом перевела взгляд в сторону переулка, ведущего к набережной.

Там, в тени, среди мокрых стен и ржавых труб, стояла фигура. Высокая, неподвижная. Зонт был опущен, лицо скрыто, но я знала, кто это.

Кирилл Ридер.

Он видел, как меня выбросили. Достаточно, чтобы понять, чем закончилась встреча.

И он не подошел. Не помог. Не утешил.

Он просто наблюдал. Я не видела его лица и гадала: презрение? Жалость? Или восхищение той живучестью, которая заставляет крысу грызть собственные лапы, чтобы вырваться из капкана?

Я выпрямила спину. Дождь стекал по волосам, смешиваясь с грязью.

Я уже открывала рот, чтобы снова попросить помощи, но остановилась. Кириллу нужны бумаги Волкова. Мне нужны деньги и дети. На этот раз я начну с того, что могу ему дать.

Я сделала первый шаг навстречу тени.

Глава 5

Ветер на портовой свалке пах ржавчиной, солью и чем-то сладковатым — гниющей рыбой или старыми шпалами. Я стояла у кромки воды, где качалась на мутных волнах «Сирена». Моя яхта. Мой приговор. Когда-то я мечтала о капитанском мостике, а теперь смотрела на неё как на последний кусок хлеба для детей. Счета за лечение в больнице росли каждый день, а Артемий блокировал каждый мой шаг, превращая мою жизнь в пьесу для одного зрителя: Елены.

Администратор аукциона, жирный мужик в пропотевшей рубашке, даже не поднял глаз от телефона, когда я положила перед ним документы.

— Нет доверенности? Нет лота. Судно числится спорным имуществом. Волков подал заявку на возврат. Проваливай, дамочка.

Мои пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль была приятной. Она возвращала меня в реальность, где я всё ещё существовала.

— Это не спорное имущество, — процедила я сквозь зубы, доставая из кармана потрёпанную папку. — Вот свидетельство о праве собственности через наследование после смерти первого владельца. Подписи нотариуса. Печать порта. Читай вслух, если глаза слепые.

Толпа вокруг загудела. Шёпоток пробежал по рядам, как ток. Администратор поморщился, но взял бумагу. Он ещё раз проверил печать, потёр большим пальцем край листа. Я придвинула папку ближе: пусть читает и остальные страницы, если на первой не нашёл предлога отказать.

И тут раздался смех. Высокий, звонкий, нарочито громкий. Елена Громова появилась из-за спин охранников, словно призрак в дорогом пальто. Её губы были накрашены той же красной помадой, что в ночь, когда меня выгнали.

— О, Вера! Ты здесь? А мы думали, ты уже умерла от холода под мостом.

Она прошла вдоль борта «Сирены», проведя рукой по облезлой краске корпуса.

— Боже, какая мерзость. Деревяшка, пропитанная мочой пьяных матросов. Артём предлагал купить это за копейки, чтобы пустить на дрова. Но знаешь, Вера... — она повернулась ко мне, и её глаза сверкнули хищным блеском, — ...если ты не согласишься продать мне этот хлам прямо сейчас, за символическую сумму, мой муж подаст иск о краже имущества. Тебе придётся доказывать, что ты не воровала собственную жизнь.

Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Она знала. Она знала про долги, про больницу, про то, что каждый час без кислорода убивает моего сына. Она ждала, когда я спрошу сумму. А я уже прикидывала её против больничного счёта и от этого злилась ещё сильнее.

— Уйди, — тихо сказала я.

— Или что? Ты мне угрожаешь? Нищей сумкой? — Елена рассмеялась, и этот звук ударил меня по ушам больнее пощёчины.

Аукцион начался формально, но никто не поднимал рук. Мужчины в толпе смотрели на меня с жалостью, смешанной с похотью. Для них я была частью экспозиции: «Разведенная жена капитана, торгующая барахлом». Один из них, крепкий портовый рабочий с запахом перегара, бросил в чашку для чаевых монету. Звякнуло.

— На хлеб, киса, — гоготнул он.

Всё внутри меня оборвалось. Холод пронизывал кости, голод сжимал желудок, но ярость была горячей. Я схватила монету, чувствуя её ледяное острие на кончиках пальцев, и швырнула обратно в лицо мужчине.

— Купи себе совесть, если найдешь! — крикнула я, и голос сорвался на визг.

Монета упала у его ботинка. Рабочий вытер щёку, удивлённо моргая; я ждала, не бросится ли он на меня, а вокруг перестали смеяться. И тогда я почувствовала взгляд. Тяжёлый, давящий, как анкерная цепь. Из дальнего угла, откуда-то из-за штабеля металлолома, на меня глядел человек в сером деловом костюме. Кирилл Ридер.

Он подошёл молча. Его туфли ступали по грязи так аккуратно, будто там лежали ковры. Он не смотрел на Елену, которая побледнела, увидев его. Он смотрел только на меня.

— Схема доставки грузов, пять лет назад, — сказал он низким бархатным голосом, который заставил меня вздрогнуть. — В документах рядом с «Сиреной» были не только яхтенные запчасти. Ты знаешь, куда шли контейнеры с маркировкой «медикаменты».

Я инстинктивно отшатнулась. Опасность. Чистый, незамутнённый запах опасности. Этот человек знал слишком много.

— Откуда вы...

Кирилл положил на ржавый борт яхты визитку. Белая бумага контрастировала с грязью.

— Я знаю, что ты знаешь. И я знаю, что тебе нужны деньги на кислород для сына. Завтра в восемь. Мой офис. Или наша сделка закончится на оплате реанимации. Выбор за тобой, Вера Соколова.

Он развернулся и пошёл прочь, оставив меня дрожать посреди свалки.

Я стояла там ещё десять минут, глядя на свое отражение в тёмной воде. Голод крутил живот, страх парализовал ноги. Ловушка? Может быть. Но альтернативы не было. Телефон, который удалось снова включить после удара, завибрировал в кармане. Сквозь трещины на экране я различила имя врача из реанимации.

— Алло?

— Вера Сергеевна, дочери пока требуется кислород. Счёт превысил оплаченный лимит. Нам нужно обсудить дальнейшее лечение и оплату...

— Я буду. Я найду деньги, — перебила я, и голос звучал чужим, механическим.

Врач ещё что-то говорила, но я смотрела на визитку Ридера. Кислород нужен сегодня. Я уточнила время, к которому надо внести деньги, и положила телефон в карман.

Я направилась к выходу с территории порта, сжимая визитку так, что углы врезались в кожу. Но путь преградила охрана Артемия. Двое крупных парней в чёрных куртках перекрыли проход.

— Стоять. Проверка сумок. Подозрение на кражу документов компании.

Один из них грубо схватил меня за плечо, повалив на колени в грязь. Холодный металл незастегнутых наручников коснулся запястья. Мир поплыл перед глазами. Я хотела закричать, но горло перехватило.

— Руки вверх! Быстро!

И тут раздался звук мотора. Дорогой автомобиль остановился вплотную к охране, блокируя им обзор. Окно опустилось. Кирилл Ридер не вышел из машины. Он просто посмотрел на охранников. Его глаза были холодными, как дно Балтики.

— Иван. Сергей, — назвал он их имена. Голос был тихим, но от него у охранников слабели колени. — Вы знаете, кто стоит за вашей зарплатой. Знаете, кто может уволить вас через акционеров «БалтТранса» одним звонком. Отпустите женщину. Сейчас.

Парни замерли. Они узнали его. Узнали того, кого боялись больше самого Артемия. Медленно, как во сне, они разжали руки.

Кирилл закрыл окно. Машина тронулась, оставляя позади облако выхлопных газов и влажную землю. Я сидела в грязи, задыхаясь от страха и облегчения одновременно.

Через час я уже сидела в салоне автомобиля Кирилла. Пахло кожей, дорогим табаком и морозом. Тишина в машине была такой плотной, что звенело в ушах. Кирилл молчал, глядя на дорогу. Я не смела говорить. Каждое движение его руки на руле казалось мне подготовкой к прыжку.

На светофоре он протянул руку за бутылкой воды, и манжета пиджака задралась. На его запястье блеснула татуировка. Якорь, пробитый стрелой, и вокруг него — осколки стекла, образующие форму сердца.

Моё сердце пропустило удар.

«Святой Николай». Такой якорь был на эмблеме затонувшего теплохода. Я видела его в старых страховых делах Артемия. Почему Ридер выбрал этот знак?

Я смотрела на якорь, пока Кирилл убирал бутылку. Он носил эмблему погибшего экипажа на коже. Я могла привести его к бумагам Артемия. Что он сделает потом, ещё предстояло узнать — и это пугало сильнее самой сделки.

Машина резко затормозила у подъезда элитного дома в центре города. Фасады зданий здесь были чистыми, окна светлыми. Другая вселенная.

Кирилл повернулся ко мне. В полумраке салона его лицо казалось высеченным из гранита.

— Завтра ты будешь жить здесь. Но имей в виду, Вера: я не спасательный круг. Я топор. И если ты ошибешься, я рублю по живому.

Он протянул ключ от квартиры. Металл был ледяным, как обещание, которое нельзя забрать обратно.

Глава 6

В коридоре бизнес-центра тянуло от входной двери, пахло хлоркой и пылью. За стеклом ресепшена было теплее. Сотрудники проходили мимо нашей скамьи, отводя глаза, едва я поднимала голову. Я прижимала к себе Аню и Мишу так крепко, что их маленькие тела казались частью меня. После выписки они ещё быстро уставали и задремали на скамье; я села между ними, обняв обоих. Вспоминала общагу, ту ночь с кашлем, и боялась туда вернуться. Мои пальцы онемели, костяшки побелели от напряжения, но я не разжала руки. Не сейчас.

— Мистер Ридер занят, — голос охранника был ровным, как бетонная стена. Он даже не смотрел на детей, только на мои грязные ботинки и растянутую куртку. — И он не принимает случайных людей. Пройдите через служебный вход и оформите пропуск. У вас есть пропуск?

Я усмехнулась. Смешно до тошноты. Артемий забрал у меня всё: счета, документы, квартиру, надежду. Но он забыл забрать мою память. Или, может быть, считал, что она бесполезна без денег.

— У меня нет пропуска, — сказала я тихо, чтобы не разбудить дочь рядом. — Но у меня есть кое-что получше.

Охранник вздохнул, делая шаг навстречу, чтобы оттеснить меня назад, в тень. Его ладонь потянулась к моему плечу, грубая, уверенная в своей власти. Я отшатнулась, теснее прижимая к себе детей. Ещё одна рука на плече — и меня опять выставят наружу. Сколько можно. Медленно, стараясь не дрожать, я достала телефон. После удара о стол экран был весь в трещинах, но телефон ещё работал. Я набрала номер с визитки, которую Кирилл Ридер оставил на борту «Сирены».

— Позвольте, — сказала я, игнорируя охранника. Нажала вызов. Гудок длился ровно один раз.

Голос в трубке был низким, бархатистым и абсолютно равнодушным.

— Да.

— Вера Соколова, — выговорила я четко, чувствуя, как горло сжимается от волнения. — Вы сказали, что слушаете только факты.

Пауза. Охранник замер, ожидая, что я скажу что-нибудь глупое или заплачу.

— Слушаю, — ответил Кирилл. В его интонации звенела сталь. — Зачем вы пришли сюда, Вера? Если у вас нет ничего, кроме слезливых историй о том, какой ваш бывший муж сволочь, поверните назад. Мне нужны доказательства, а не жалобная книга.

Мои зубы скрипнули. Артемий учил меня ненавидеть слабость. Теперь я использовала эту ненависть как топливо.

— «Святой Николай», — произнесла я в трубку. — Третье мая. Двадцать лет назад. По архивам, которые я вела, судно исчезло из порта через две недели после регистрации груза. Таможня закрыла глаза, потому что груз был сертифицирован под кодом «77-Альфа». Этот код знала только бухгалтерия. И я.

В трубке умолкло даже дыхание. Я прижала телефон крепче и ждала ответа; рядом по-прежнему гудела вентиляция. Я видела, как дернулся кадык охранника.

— Код контейнера, — продолжала я, глядя на охранника, хотя говорила с Кириллом. — Вы хотите проверить его? Или мне уйти и оставить вас с пустыми руками?

— Через неделю, — голос Кирилла стал тише, но жестче. — Приходите в понедельник. К десяти.

Он повесил трубку.

Я опустила телефон. Руки дрожали, но внутри вспыхнул крошечный огонек злости. Неделя. Детям требовалось продолжать лечение после выписки, а он предлагал неделю ждать. У меня была неделя до того, как Артемий найдет способ лишить меня родительских прав окончательно. Я не могла ждать. Слова не работали. Ему нужно было увидеть меня не просительницей, а игроком.

Разбудив детей, я помогла им слезть со скамьи и взяла обоих за руки. Мы сделали два шага от лифта, в холодный коридор, и остановились. Затем медленно повернулась обратно. Охранник ждал моего ухода. Вместо этого я прошла мимо него, толкнула тяжелую стеклянную дверь ресепшена и направилась к лифту, который все еще стоял на этаже.

— Куда вы?! — крикнул охранник, наконец очнувшись.