Измена мужа. Ты лишил меня бизнеса ради любовницы, но шейх сделал меня своей невестой!

Он достал шкатулку. Внутри на белом золоте лежала жемчужина — крупная, тёплого перламутрового оттенка, с названием, которое я уже знала: «дана».

— Держите, — сказал он. — Только не роняйте, она старше нас обоих.

— Почему жемчуг? Кольцо невесты обычно...

— Жемчуг рождается из песчинки. Раковине больно, и она не может выкинуть песчинку — она может только обволакивать её, слой за слоем, годами. Пока боль не станет красотой. — Он говорил, глядя на жемчужину, и голос у него был впервые не протокольный. — Мне было тридцать два, когда умер отец, и холдинг сел мне на грудь, как тонна песка. Я знаю, как это — обволакивать. Хотел бы уметь так же красиво.

— И сколько слоёв у вас уже? — спросила я тихо.

— Достаточно, чтобы носить перчатки. — Он взял мою руку и надел кольцо. Пальцы у него были тёплые, тяжёлые, очень уверенные. — Жемчуг — это боль, с которой договорились. Считайте это символом нашего контракта.

Кольцо село идеально по размеру. Я не спрашивала, откуда он знает мой размер. К этому моменту я уже понимала: этот человек не делает ничего случайно, а всё, что делает, — делает заранее.

Контракт лежал тут же — разумеется, он был уже напечатан. Я читала каждую строчку, как учили четырнадцать лет чужих свадеб: верь не улыбке, верь подписи. Полгода. Роль. Условия. Правила двумя строками: «Никакой близости. Никакого вранья друг другу».

— Вы напечатали его до того, как я согласилась, — сказала я.

— Я не был уверен. Я рассчитывал, — поправил он. — Разница между нами и вашим бывшим мужем в том, что я рассчитываю на людей, а не на их подписи.

Я подписала. Чернила ложились легко, страница шуршала, ночь над террасой стояла плотная, как бархат, и где-то внизу плескалась вода.

— Послезавтра — первый выход, — сказал Карим, убирая контракт. — Светский приём, сто пятьдесят персон. Мой дядя уже ждёт, когда вы споткнётесь.

— А вы?

— А я, — он поднялся, и тень его легла на меня, как крыло, — буду смотреть, как вы этого не сделаете.

Глава 6. Дебют в жемчугах

Приём был «во имя партнёрства» — сто пятьдесят человек, три языка, море шёлка и столько жемчуга, что зал звенел бы, если бы жемчуг умел звенеть. Мне выдали гардероб от дворцового портного: я выбрала самое скромное — серо-голубое платье с закрытыми плечами — и надела единственные свои серьги, жемчужные гвоздики. Символ должен быть при мне.

Фахад гонял меня по протоколу три часа. Кто подаёт руку первым — женщина, и то не всегда. Кто здоровается с кем по старшинству. Как пить кофе — тремя глотками, никогда не переворачивать чашку. Я конспектировала, как перед госэкзаменом, и шутила, что на свою свадьбу так не готовилась. Фахад не улыбался. У Фахада юмор изъят канцелярией.

Дядю Маджида я узнала сразу — по тому, как он смотрел на меня: нежно. Так нежно смотрят на красиво накрытый стол перед тем, как его сломать.

— Наша дорогая гостья, — пропел он на безупречном русском — вот это было сюрпризом. — Столько странного в нашей жизни. Надеюсь, вы не заскучали в нашем дворце?

— Дворцовая жизнь не отличается от свадебной индустрии, — сказала я. — Все улыбаются, все следят, кто с кем танцует.

Смех — вежливый, правильный. Маджид держал меня за локоть чуть дольше нужного. За его спиной стояла девушка лет двадцати четырёх, тонкая, с внимательными тёмными глазами. Лейла. Дочь. Та самая «правильная» невеста, которую совет держал в рукаве.

Пока тётки — целый батальон тёток — сканировали меня от серёжек до каблуков, Лейла оказалась рядом. Наклонилась поправить цветок в вазе и шепнула едва слышно:

— Старшей тёте скажите «сахха» — пожелание здоровья. Она ждёт от вас хотя бы слова. Она у нас экзаменатор.

— Ты только что спасла мне жизнь, — шепнула я.

— Я знаю, как это — быть экзаменом, — ответила она ровно, и я не успела понять, что это значит.