Измена мужа. Шесть лет ты водил любовницу на завтраки за мой счёт!

— Это была рабочая встреча по делу, — сказала я ровно. — Юридическая.

— Конечно. — Он кивнул. — Я рад, что мы поняли друг друга. На этой неделе ваш доступ к базе будет временно ограничен. Это не мера, Полина. Это процедура. Вы же любите процедуры, правда?

Двадцать минут спустя я стояла в вестибюле и держала пропуск, который открывал теперь втрое меньше дверей, чем неделю назад. Я не заплакала — я не умею плакать в вестибюлях. Я просто стояла и считала про себя, от одного до десяти, как учат делать перед сложными сделками.

На счёте семь за моей спиной остановились шаги. Я обернулась.

Стефан Лоран шёл по вестибюлю — человек, не имеющий здесь никаких дел, а значит, пришедший ради одного, — в тёмном костюме, с портфелем, уверенный, как человек, который имеет право идти везде, где идёт. Он остановился в двух шагах от меня, и в его лице не было ни капли торжества — только спокойное, холодное подтверждение.

— Полина Ковалёва. — Он сказал это негромко, но так, что я услышала в его голосе то, чего не слышала четыре недели: он был на моей стороне. — Мне доложили о вашем разговоре. У меня тридцать секунд, и я ухожу. Слушайте. Доверенность, копию которой вы нашли, — копия. Оригинал лежит не в банке. Он лежит в сейфе, к которому у вас нет доступа, — но есть у меня. Это первое. Второе: сегодня с вас сняли аудит. Запишите дату — четырнадцатое. Через полгода вы будете говорить эту дату людям, которые сегодня смотрели на вас снизу вверх, и они будут молчать. И третье, самое важное: я ждал, когда вы сами увидите всё это, Полина. Я не мог дать вам это раньше — вы бы не поверили, вы бы решили, что я хочу использовать вас в суде. Вы должны были дойти сами. Вы дошли. Теперь у меня есть одно предложение. Ужин в пятницу, ресторан на набережной. Вы приходите, вы слушаете, вы уходите. Никаких документов, никакого давления. Только разговор — и ответ на вопрос, что делать с оригиналом, который лежит в моём сейфе.

Он уже разворачивался, когда я окликнула его:

— Господин Лоран. Стефан. Почему вы это делаете? Что вам нужно от меня на самом деле?

Он обернулся и посмотрел на меня долгим взглядом — так, как когда-то смотрел через наш спор о деньгах и правде.

— Мне нужна ваша подпись, — сказал он. — Но не та, что стоит у него в сейфе. Мне нужна ваша подпись. Настоящая. И я готов за неё платить.

Он ушёл. Я стояла в вестибюле и держала пропуск с урезанными правами так, как держат мокрую верёвку, — и понимала, что меня только что бросили в открытую воду. Но впервые за месяц в этой воде была не только угроза. В ней было направление. Оригинал доверенности — в его сейфе. Свидетели — в его папках. Дата — записана. Четырнадцатое число.

Вечером Артём за ужином был ласков, внимателен и даже чем-то мягче обычного. Он сказал, что говорил с Ришаром и что в банке все на моей стороне, что спор — недоразумение, что всё уладится, что мне нужно только «пережить этот месяц спокойно и ничего не предпринимать».

Я слушала мужа и улыбалась ему. А в кармане моего домашнего халата лежала визитка Стефана с записанным от руки временем: пятница, девятнадцать часов, набережная Роны, столик у воды.

И я уже знала, что приду туда не как фигурант спора.

Я приду туда как женщина, которая впервые за долгое время собирается заключить сделку в собственных интересах.

Глава 6. Сделка

Я выбирала платье десять минут — потом рассмеялась над собой и надела то, в котором всегда чувствовала себя сильной: тёмное, прямое, с широким ремнём. Я шла не на свидание. Я шла договариваться.

Стефан ждал за столиком у воды — ресторан на набережной Роны, окно во всю стену, за стеклом медленно несла свои серые воды река. Он встал мне навстречу, отодвинул стул, и я отметила, что он делает это не для галочки: он делает это с точностью человека, который привык владеть ситуацией. Движения уверенные, чуть резкие. Он был опасен — я чувствовала это так же ясно, как чувствую ветер. Но он был опасен для всех, кроме меня. Пока — кроме меня.

— Ты пришла, — сказал он вместо приветствия.

— Ты не сомневался.

— Я не сомневался в тебе. Я сомневался в них. Они могли сломать тебя раньше. — Он говорил без сантиментов, просто фиксируя факт. — Но тебя нельзя сломать цифрами. Ты в них живёшь.

Мы заказали еду, и первые двадцать минут он просто излагал мне положение — сухо, точно, как хороший аудитор. Я слушала, и внутри меня всё холодело, потому что картина, которую он складывал, была именно той, которую я уже собрала сама — только у него были фрагменты, которых у меня не было.